Эра негодяев

А главное — спрашивает, за что погиб ее сын! Не как и когда — а за что! Ну, я ей, натурально — так точно, Екатерина Ивановна, погиб, выполняя важное задание, на боевом посту, в Болгарии. А она мне: 'Слава Богу, что он пал в бою. Умереть за Отечество — высшая честь для мужчины'. А сама… Слезы из уголков глаз, и такое в этих глазах горе, Левченко… Не передать. Потом спрашивает, можно ли узнать подробности. Я ей, понятное дело, ничего не сказал, лишь сообщил, что служил капитан хорошо, задание выполнил с честью, но, поскольку служба у него была секретная — то официально ей помощи ждать не стоит.

Но что я уполномочен ей выдать пособие по утрате кормильца — и пакет, что мне Маслов подготовил, ей сую. Взяла она его, и, как ненужную хрень, в сторону отложила. И спрашивает: 'Товарищ генерал, мой Максим всю свою недолгую жизнь мечтал побывать на Шипке. Даже болгарский язык выучил. Скажите — он там был?' Соврал я, Левченко. Ведь не знаю точно, был ли, не был — но ответил бодро: был, дескать, дорогая Екатерина Ивановна, мечту осуществил. Она вздохнула так облегченно, и сообщает мне, что была у капитана нашего в Рязани симпатия, и собирается эта симпатия через три месяца рожать — причем Максимова сынишку, по всем признакам; так не против ли я, чтобы она, мать погибшего, эти вот деньги его новорожденному сыну передала?

Заплакал я, Левченко. Честно тебе скажу. Не выдержал. Да и кто выдержит такое?

И тут она меня взялась успокаивать! Дескать, ну что вы, товарищ генерал, офицеры для того и идут на службу, чтобы рисковать жизнью… Офицерская честь, дескать, не велит бежать от опасностей — и много чего еще она тогда сказала.

В общем, вышел я от нее в таком сознании нашей правоты, что ты себе даже не представляешь. Если такие женщины в нашей стране еще остались — мы с тобой, брат Дмитрий Евгеньевич, им в пояс должны кланяться, и каждый миг о них помнить — когда свою службу служим. Потому что, пока живы такие вот Екатерины Ивановны — будет стоять Россия; и не мы с тобой ей опора, хоть и пыжимся и героев из себя строим — а они, матери наши, соль земли русской.

Генерал закурил, поднялся из-за стола, подошел к окну.

— Чертов ноябрь. И еще дней сорок день будет все меньше, ночь — все длиннее. К двадцатому декабря будет вообще казаться, что стылый сумрак окончательно добил солнечный свет. У тебя нет такого чувства, Левченко?

— Есть. Каждый год у меня в это время червяк какой-то в душе заводится.

— Страна наша сегодня — в глухом ноябре. Кажется, что все, будущего нет.