Я ощутила тепло ее тела, прижалась щекой к чепчику, локоны щекочут мне шею, вдохнула запах кожи, чудный запах маленького ребенка.
— Рассказывай! — велела она, устраиваясь поудобнее, и я начала сказку о Большом лесном празднике.
Мы чудесно провели эту неделю — Георг, дети и я. Пользуясь хорошей погодой, гуляли и устраивали пикники на скошенных лугах, где новая травка начинала пробиваться сквозь жнивье. Когда нас не могли видеть из замка, я распеленывала малыша, и он свободно болтал голыми ножками в воздухе. Я играла с Екатериной в мяч и в прятки — не очень многообещающая игра на открытом лугу, но она была еще в том возрасте, когда веришь — стоит зажмуриться и накинуть шаль на голову, тебя не найдут.
А с Георгом они бегали наперегонки, причем ему чинились все более и более чудовищные помехи — сначала он просто прыгал, потом полз и, наконец, должен был идти на руках, причем я держала его за ноги, чтобы все было честно, и Екатерина могла обогнать его даже на маленьких нетвердых ножках.
Вечером, накануне возвращения ко двору, мне кусок не лез в горло.
Я была в отчаянии и никак не могла заставить себя объявить дочери, что уезжаю. Выскользнула на рассвете, как вор, велела няне сказать Екатерине, когда она проснется: «Мама вернется, как только сможет, будь хорошей девочкой, позаботься о Дубке». Я скакала, погрузившись в свое горе, не замечая, что полил дождь, пока в полдень Георг наконец не взмолился:
— Бога ради, давай укроемся от дождя и перекусим.
Мы остановились возле монастыря.
Георг спрыгнул на землю, снял меня с седла.
— Так и плакала всю дорогу?
— Наверно. Как подумаю…
— Ну и не думай, пожалуйста.
Один из наших людей позвонил в колокол и объявил стражнику, кто мы такие. Большие ворота распахнулись, Георг повел меня во внутренний двор и дальше по ступенькам в трапезную. Было еще рано, только два монаха ставили на стол оловянные тарелки и кружки для эля или вина.
Георг, прищелкнув пальцами, послал одного из монахов за вином и сунул мне в руки холодный металлический кубок:
— Выпей.
И перестань плакать. Мы вечером будем при дворе, нельзя появиться в таком виде — бледной, с покрасневшими глазами. Тебя больше никогда не отпустят, если подурнеешь после поездки. Ты не та женщина, которая может делать все, что ей угодно.
— Покажи мне женщину, которая может делать все, что ей угодно, — пылко возмутилась я.
Это вызвало у него смех.
— Ты права, нет таких женщин. Остается радоваться, что мы с малышом Генрихом — мужчины.
