Никнут сосны, никнут ели
И кричат ему: «Осанна!» [86]
Если и был Есенин счастлив по-настоящему, то в те дни, когда открылся его дар, а он ещё не придумал, что с ним делать. Дар ещё не висел на слабом человеке страшным грузом, а только обещал полёт и радость.
Чую радуницу Божью —
Не напрасно я живу,
Поклоняюсь придорожью,
Припадаю на траву.
Между сосен, между ёлок,
Меж берёз кудрявых бус,
Под венком, в кольце иголок,
Мне мерещится Исус.
Он зовёт меня в дубровы,
Как во царствие небес,
И горит в парче лиловой
Облаками крытый лес.
Голубиный дух от Бога,
Словно огненный язык,
Завладел моей дорогой,
Заглушил мой слабый крик.
Льётся пламя в бездну зренья,
В сердце радость детских снов.
Я поверил от рожденья
В Богородицын покров. [87]
Он знал, кому обязан даром.
Он только боялся, что не сумеет отблагодарить.
…И в каждом страннике убогом
Я вызнавать пойду с тоской,
Не Помазуемый ли Богом
Стучит берестяной клюкой.
И может быть, пройду я мимо
И не замечу в тайный час,
Что в елях — крылья херувима,
А под пеньком — голодный Спас.
[88]
Так заявляется тема страшащей его богооставленности: «…может быть, пройду я мимо».
С какого-то момента в стихи Есенина приходит тема монашества. У инока меньше вероятность пропустить «тайный час».
В стремлении к монашеству есть много «поэтического», в какой-то степени игрового — но, безусловно, не только это.
Да, внешние есенинские ставки были на удачу, на «оригинальность»; но надо смотреть глубже — в конце концов, мы ведь знаем конец этого пути, огромность вложений и необъятность душевных растрат.
Кажется, можно вообразить себе Есенина монахом, равно как, скажем, Гоголя, Лермонтова, Достоевского, Гаршина, даже Льва Толстого. В этом есть какой-то важный признак русской литературы: её внутренняя сдержанность, обращённость к потустороннему, способность к преодолению человеческого, молитвенная собранность.
…Уже давно мне стала сниться
Полей малиновая ширь,
Тебе — высокая светлица,
А мне — далёкий монастырь…[89]
Пойду в скуфье смиренным иноком
Иль белобрысым босяком
Туда, где льётся по равнинам
Берёзовое молоко…[90]
…Не за песни весны над равниною
Дорога мне зелёная ширь —
Полюбил я тоской журавлиною
На высокой горе монастырь…[91]
Все три фрагмента объединяет одно: растворённость монастырского, богомольного труда в природе.
Везде монастырь соседствует с ширью, равнинами, полем — он и сам будто часть природы. И даже стремление к нему — «журавлиное».
