Теперь кое-кто может сказать, что Есенин был запутан нечистым, а пророчества его обернулись кошмаром.
С коня упал, голову разбил… Оглянулся — а вокруг цирк, все хохочут.
Так было? Нет?
Рискнём ответить: мы слишком малый срок прошли, чтобы быть столь уверенными.
Есенинская правота на новом повороте земной оси может высветиться и засиять.
Ничего не потеряно.
Другое дело, что златовласый юноша двадцати двух лет взял на себя груз неподъёмный.
За такую вовлечённость и чистоту неизбежно приходится платить.
Отворили ему не голубые двери дня, а жилы голубые на руке.
* * *
В том же 1917-м — когда ветры сияли и льды трещали, когда сердце колотилось и глаза были распахнуты, — откуда-то, подспудная, вновь явилась та же тема, о которой вроде бы всё высказал ранее:
Свищет ветер под крутым забором,
Прячется в траву.
Знаю я, что пьяницей и вором
Век свой доживу.
……………………….
Верю я, как ликам чудотворным,
В мой потайный час
Он придёт бродягой подзаборным,
Нерушимый Спас.
Но, быть может, в синих клочьях дыма
Тайноводных рек
Я пройду его с улыбкой пьяной мимо,
Не узнав вовек.
Не блеснёт слеза в моих ресницах,
Не вспугнёт мечту.
Только радость синей голубицей
Канет в темноту.
И опять как раньше с дикой злостью
Запоёт тоска…
Пусть хоть ветер на моём погосте
Пляшет трепака.
Перед нами — не просто повторение сюжета стихотворения трёхлетней давности, 1914 года, о том, как автор этих строф однажды пройдёт мимо, не узнав Христа. Это — расширенное и уточнённое пророчество, удивительным образом отражающее ещё не написанные, не прожитые, не задуманные стихи.
Здесь появляется тема «пьяницы и вора» (до построенной на ней «Москвы кабацкой» оставалось ещё пять лет.)
Здесь уже «свищет ветер» (классическое стихотворение 1925 года начинается с тех же слов: «Свищет ветер, серебряный ветер…»).
Автор сообщает: разлуку с Христом, богооставленность я не переживу.
Характерно, что в этих стихах он Христа проглядит оттого, что пьяный, хотя в 1917-м почти не пил, пристрастия к спиртному не имел и до начала его пьянства оставалось как минимум года четыре.
Это будто бы и не стихи, а форточка в будущее — тот самый ветер распахнул и дал всё увидеть: тоска давит, ветер танцует на неизбежном погосте.
Всё себе предсказав, Есенин как заговорённый пошёл к этому состоянию и настиг его.
В предчувствии погоста попросил как о великой милости только об одном:
…Чтоб за все за грехи мои тяжкие,
За неверие в благодать
Положили меня в русской рубашке
Под иконами умирать.
