Если бы меня спросили снова

— На испанском? — с недоверием переспросила Ирка.

— Да, на родном языке поэта, — кивнул Вадим. — Но я для тебя переведу.

Ветер гнул траву. На горизонте собирались свинцовые дождевые тучи. Перед ними лежал бескрайний океан. Они стояли на Крысином поле.

— Круть! — Бойко захлопала в ладоши Ана. — Ты правда это перевёл или знал наизусть?

Что ей ответил Вадим, Ирка не услышала. Да, если бы и услышала, не поняла — он говорил с ней на испанском.

Ветер уносил слова, а смотрела она не на Вадима, а на Петьку.

— Вижу у вас с Воскресенским всё хорошо? — улыбнулся он.

Но скорее вымученно, чем с усмешкой. От того непроницаемого выражения лица, за которым он так удачно спрятался на пристани, не осталось и следа. Он был как на ладони — виноватый, подавленный, несчастный.

— Да, всё прекрасно, — усмехнулась Ирка. Вадим уводил Ану к менгирам — каменным валунам с другой стороны поля, давая им с Петькой поговорить. — Не так хорошо, как у вас с Софией, замуж за него я не вышла и даже не собираюсь. Но да, у нас всё хорошо.

Мы друзья.

— Ир, — подошёл к ней Петька. — Ир! Ира!

Потянул к себе. Обнял. Крепко-крепко.

Она обхватила его за шею. Ткнулась носом куда-то в ухо. В тёплую кожу. В запах волос. В родное. Любимое. Её.

И не было сил, чтобы это сказать.

И не было слов, описать, как он ей важен. Нужен. Как сиротливо пуст этот мир без него.

Но уже ничего не исправить. Не искупить. Не загладить. Не отмолить.

И не рассказать, как долго она его искала! Как ждала! Как потеряла и как искала. Как бесконечно долго к нему шла.

Как нашла. И как закончилась эта история. Их история.

— Какой же ты дурак, Север, — выдохнула Ирка.

Слёзы жгли глаза. И текли, текли, впитываясь в его рубаху.

— Я знаю, — плакал Петька.

— Ты мог бы мне просто сказать, что нашёл другую. Я бы поняла. Ну подумаешь, возненавидела бы тебя маленько, выгнала, прокляла. Тебе не привыкать.

— Не привыкать. Но я не мог, — покачал он головой. — Мне нечего было тебе сказать. Ничего нового. Я люблю тебя, Ир. И всегда любил. И всегда буду любить.

Только я сглупил. Единственный раз сглупил и мне не отмолить этого никогда, моли я тебя хоть до скончания времён.

— Не отмолить, — кивнула Ирка. Он слишком хорошо её знал. — Да и не надо.

— Нет. Надо. Мне надо было умереть. Я и хотел умереть. Но зачем-то выжил, — вытер он слёзы.

— Потому что это не тебе решать. Ты слишком много на себя берёшь, Север. Помнишь, я как-то спросила, какой момент своей жизни ты хотел бы изменить? И ты ответил: день смерти родителей.