Если бы меня спросили снова

— Ничего, — мотнул головой Воскресенский. — А вторая? Ты сказала, что должна рассказать мне две вещи.

— Да, вторая, — Ирка тяжело вздохнула. — Я знаю, что буду жалеть об этом всю жизнь. Не о том, что сделала, а о том, что сказала. Но… — она прикусила губу, покачала головой. — В общем, твой отец меня поцеловал. В машине. В тот день, после эксгумации. Он поцеловал, а я ответила. Не просто ответила… — Вадик заметно побледнел. Словно перед ним тоже сидела чёрная мамба. Но что уже теперь. — Нет, больше ничего не было. Ну разве что он сказал… Хотя это тебе, наверное, знать не обязательно.

— Он сказал о своих чувствах, — догадался Вадик.

— Да. Поэтому, наверное, я так сильно на него разозлилась. Не столько из-за Петьки, сколько из-за того, что он… всё испортил, — она сглотнула слёзы. Хватит на сегодня слёз. — Потому что это теперь не даёт мне покоя. Не знаю как сказать. В общем, теперь ты знаешь всё.

Ирка взмахнула руками. Подняла свои пакеты.

Воскресенский стоял истуканом, совсем как тогда, когда она сказала, что беременна не от него.

«Ну, давай, беги! Беги, мой мальчик, и не возвращайся уже никогда», — усмехнулась про себя Ирка. Подала с любопытством посматривающему на неё таможеннику паспорт.

— Нельзя держать того, кто решил прыгнуть с моста, — сказала она.

— Нельзя. Но всегда можно прыгнуть за ним. Чёрта с два ты угадала! — ответил Воскресенский и подал таможеннику свой билет.

— Ты… — уставилась на него Ирка.

— Я лечу с тобой в Барселону, мятежная моя, — развёл он руками и забрал у неё пакеты.

— Вадим, я не пошутила про твоего отца.

— Да знаю, я Ира, знаю. Отец приехал ко мне в тот день, — поставил он пакеты в лоток, лоток на ленту, туда же бросил куртку, достал из кармана телефон. — Тебе надо снять туфли, — перевёл он указание работника аэропорта. Но Ирка и сама помнила, какая морока летать в туфлях на каблуках.

— И что тебе сказал отец?

Пройдя металлоискатель, так и пошла Ирка босиком, размахивая зажатыми в руках туфлями.

— Много чего. Мы в тот день проговорили до утра. Пили и говорили. Говорили и пили. Поэтому я знал.

— И как… — она не находила слов.

Зато Воскресенский нашёл.

— А как ты отнеслась к притязаниям этой девочки, Аны?

— Не знаю. Почему-то мне было её не жалко, хотя, наверное, должно бы, ведь где-то в душе я понимала…

— Что ей ничего не светит? — усмехнулся Вадим.

— Ну да, ведь ты сбежала. Потому что ты всегда бежишь.