Если бы меня спросили

Даже если Вадим весь дом обвешает камерами, отец не будет смотреть записи и не станет никого слушать.

Борис Воскресенский был умнейшим человеком, талантливым адвокатом, жёстким дельцом, принципиальным руководителем, но, когда дело касалось его жены — глох, слеп, резко глупел и ничего не хотел замечать.

Вадим не понимал отца, но так уже было и не раз.

Было, когда Вадиму едва исполнилось семнадцать, и Ольга стала наводить в мамином доме свои порядки: выкидывать вещи, вырывать тюльпаны, переставлять мебель.

На все жалобы Вадима, вытаскивающего из помойки мамины платья, рыдающего над загубленными луковицами и упрямо возвращающего мамины винтажные стулья на место, отец спрашивал: «И что ты будешь делать в этими тряпками? Хранить? Она не вернётся и их не наденет».

Это про одежду. «И кто за ними теперь будет ухаживать? Может, ты?» — это про тюльпаны. «Тебе не кажется, что перестановка никому из нас не повредит?» — про мебель.

А однажды отец сорвался и заорал: «Всё, успокойся! Угомонись, слышишь! Её больше нет! Нет и никогда не будет! И ничто, ни эти тряпки, ни эта рухлядь, ни эти цветы её не вернут.

Ей всё это уже не надо. А мы… мы должны жить дальше. Слышишь? Просто должны как-то жить»."

"— Почему вы просто не уехали, не продали дом, не переехали в другой? — спросила его Ирка.

— Я не знаю, — пожал плечами Вадим. — Я был несовершеннолетним, чтобы самостоятельно принимать решения, а тем более указывать отцу, что и как ему делать. К тому же настолько подавлен, потерян и слаб, чтобы бороться с этой тварью, которая его словно околдовала, что даже не сразу понял, что должен бороться.

Не ожидал, что он предпочтёт бабу — сыну. Ну и остаться там, где всё напоминало о маме, ещё дышало ей — нам обоим казалось легче, чем начинать где-то с чистого листа, словно съехав, мы бы предали память о ней, ведь это был её дом, а мы не хотели её забывать.

— И тварь тебя победила?

— Тварь готовилась к борьбе, поэтому в итоге победила. А я был юн и наивен, поэтому в итоге проиграл. Сам сглупил и всё окончательно испортил, едва мне исполнилось восемнадцать.

— Попытался её соблазнить и подставить? — догадалась Ирка.

— Увы, — вздохнул Вадим. — Но в итоге получил от отца пощёчину, которую до сих пор не могу простить, и порвал с ним все отношения. Я молча уехал. Он молча остался. С ней.

— А сейчас? — спросила Ирка.

— Я искренне надеялся, что тварь успокоилась, ведь ей больше ничего не угрожает. Они поженились, она, наконец, ждёт ребёнка. Да и я уже смирился, что отец выбрал её.