Если ты простишь (СИ)

Я постараюсь больше не тратить больших денег, обещаю. С наступающим! Береги себя и Аришку».

На этот раз Вадим ответил. Коротко и холодно.

«Обязательно. И тебя с наступающим, Лида».

73

Лида

После отъезда Вадима и Аришки дни стали тянуться как старая жевательная резинка. Я специально набрала себе работы на каникулы, чтобы не столь мучительно страдать и скучать — и только благодаря этому не скатывалась в совершенное уныние, банально было некогда хандрить. И ещё, конечно, помогали сеансы с психологом, хотя за время каникул мы встречались только один раз — всё-таки психологи тоже люди и хотят отдыхать.

На первый сеанс с Натальей Ивановной я шла с настороженностью и опаской, а уж что творилось со мной после него… Удивительно, как один разговор, продолжавшийся около часа, подействовал на мою неустойчивую психику. Я даже думала, что больше никогда в жизни не пойду к Наталье Ивановне — у меня было ощущение, что она своими аккуратными расспросами взяла и расковыряла какую-то рану в моей душе.

Рана эта существовала давно, практически с детства, и давно затянулась неудобной корочкой — но психолог сорвала эту корку, и наружу хлынула кровь пополам с гноем.

Меня тогда нереально трясло, причём я даже толком не могла понять почему… Ведь я не узнала о себе ничего нового! Просто я давно не думала об этом. Особенно — в связке с Вадимом…

Когда Наталья Ивановна на первом сеансе спросила меня, с какой проблемой я к ней пришла, я замешкалась — не знала, как выразить то, что чувствую.

Как объяснить, что я, кажется, — одна сплошная проблема? Что я взяла и разрушила свою устоявшуюся жизнь, причём ради ничего? Предала своих близких, унизила человека, который сделал для меня больше родной матери. По сути, я до основания уничтожила дом, в котором жила, — осталось одно пепелище. И как на нём жить, на пепелище-то этом?..

— Я хочу разобраться в себе, — наконец выдавила я, прерывисто вздохнув. — Я очень плохо поступила с мужем и дочерью.

И не знаю, что с этим делать, как дальше жить…

После я рассказывала обо всём, что случилось. Рассказывала с огромным трудом, через силу — действительно как нарыв вскрывала. И боялась смотреть на Наталью Ивановну — невзирая на её милый вид: седеющая старушка в очках, — мне казалось, что, как только я поймаю её взгляд за стёклами очков, сразу пойму, насколько она меня осуждает. Вот и смотрела куда угодно, только не на саму женщину.