Осколки неба

Как жить после предательства близкого человека? Как склеить обратно разбитую жизнь, да и стоит ли склеивать? Возможно, лучше создать что-то новое, но не менее прекрасное.

Перед рассветом город почти мертв: дороги пусты, окна темны, и кажется порой, что единственный звук — это твое дыхание. А потом тишину вдруг разрезает какой-то неожиданный шум — ранний (или поздний? как считать?) мотоциклист решает проехаться по пустой улице, или где-то вдалеке залают бродячие собаки, или послышится чей-то плач. Совсем тихий, неясный, почти неразличимый, но от этого не менее горький.

А кто сказал, что настоящее горе должно быть громким?

Лиза подняла голову и посмотрела на небо, вытирая слезы холодной ладонью.

Серо-синее, оно уже начинало светлеть рядом с горизонтом, вот только тут, в городе, этого почти не было видно. Возле крыш домов появлялся белесый оттенок, и он медленно, по чуть-чуть, поднимался все выше и выше — словно акварельная краска, захватывающая больше и больше бумаги.

Да, наверное, небо — это чистый лист, по которому каждый день неведомый нам художник рисует свои волшебные картины, никогда не повторяясь.

А все человеческие жизни — они словно уже были прожиты когда-то кем-то другим. Когда читаешь книги, смотришь фильмы — повсюду узнаешь себя. Как будто ты был там, переживал эти события, ощущал эти чувства, слышал эти слова. И вот вроде бы, когда об этом думаешь, должно становиться легче. Но почему-то не становится. Даже если это все когда-то уже было, каждая новая боль ложится на новый, чистый лист бумаги. Словно и не было ничего.

Как краски неба — каждый день новые.

А еще — равнодушные ко всему, что происходит здесь, на земле. Можно кричать, звать кого-то, плакать — а небо всегда будет просто смотреть. Ему все равно, что ты разбилась на тысячи крошечных осколков.

Все равно. Оно-то не умеет разбиваться…

Тени уходили, а с ними прояснялись и мысли. От сдерживаемых слез болели глаза, хотелось хорошенько разрыдаться и закричать, срывая горло, но Лиза молчала — только иногда, когда становилось совсем плохо, зажимала ладонями рот.

Не надо, не надо. Не поможет. Да и другие люди, которые сейчас спят и которым завтра на работу — они ведь ни в чем не виноваты. И среди них и дети есть, и старики. Не надо, не надо.

Грудь схватывало огненным кольцом, и сердце болело так, что казалось — вот-вот разорвется. Да-да, разобьется на тысячи осколков… или оно уже? И поэтому так болит?

"Нет. Ты жива. Сердце цело. Душа разбилась".

Значит, она будет жить дальше без души.