— Налил полстакана вина — уже давно с капелькой героина, чего сержант, конечно же, не заметил. — Выпей. Не бойся, больше не стошнит. Потом горячего чаю принесу. Пей, пей.
Сашка выпил и действительно почувствовал облегчение. Исчезла горечь во рту, с души упал камень. И он, уронив голову на грудь, стремительно окунулся в сон. Жить сержанту оставалось всего несколько часов.
Он смутно помнил, как, поддерживаемый с двух сторон, шел по студеному тоннелю, как садился в какую-то машину, как пожимал руку какому-то незнакомому смуглолицему парню.
Незнакомые улицы, по которым неслась машина, казались ему привычными, словно он сто раз проезжал их. С улицы Тухачевского машина повернула на Гагарина, с нее — на улицу Авроры. Дальше маршрут лежал по разухабистой Дыбенко до Советской Армии. А вот и конечная остановка, которой вполне подходило название «Гаражная». С одной стороны целый микрорайон металлических гаражей, с другой — массив частных домов.
И всё это в непосредственной близи от географического центра города.
— Давай, сука, выходи!
Сашка начал трезветь. Хотя в голове зашумело от незнакомого голоса услужливого Батерского. Он хотел что-то сказать, но Игорь, испугавшись, что сержант закричит, ударил его ребром ладони в шею.
В очередной раз Литвинов очнулся уже голым. Он лежал между гаражами, не чувствуя боли, и, казалось, ничего не слышал сквозь пронзительный фон, беспрерывно проходящий из одного уха в другое.
То дала знать о себе разбитая голова, которой Сашка при падении ударился об угол гаража."
"Его ни о чем не спрашивали — всё, что было необходимо Батерскому, Сашка выложил еще в поезде: трезвым и мало что соображающим от вина и наркотика.
Вот и встретились два поколения. Два взгляда. Один угасающий, а другой — возбужденный. Батерский, вооруженный ножом, отточенным движением нанес Литвинову секущий удар в шею и быстро отпрянул от дернувшегося тела.
Тугой комок крови, выкатившийся из разрезанного горла, сменила упругая багряная струя, ударившая по рукам Сашки: он схватился ладонями за страшную рану, но, казалось со стороны, не мог преодолеть страшного напора бьющей, как из развороченной трубы, крови.
И снова фирменный нож пошел в ход: Батерский, удивляя своим спокойствием даже Тенишева и невозмутимую Аллу Джабраилову, до неузнаваемости изуродовал лицо сержанта.
