Этан с Афона

Они сначала пришли в ужас, потом в недоумение, потом рассердились, но вовсе не обрадовались. А он так хотел сделать им приятное…

— Опять какая-то бессмыслица, — прервал его холодный капитан. — Что означает вся эта чепуха?

— Может быть, он сопротивляется действию препарата? — спросил Миллисор. — Увеличьте дозу.

— Это опасно, если вы по-прежнему собираетесь стереть ему память и выбросить на улицу. У нас уже слишком мало времени для этого сценария.

— Значит, придётся переменить сценарий. Если груз прибыл на Афон и уже пущен в дело, то у нас, скорее всего, нету иного выхода, кроме военного удара.

И это надо сделать в течение ближайших семи месяцев. Иначе мы не обойдёмся локальными ударами, чтобы выжечь их Репродуктивные центры. Нам придётся очистить всю эту чёртову планету, чтобы с гарантией уничтожить то, что нужно.

— Велика потеря, — пожал плечами холодный капитан.

— Большие расходы. И намного труднее замести следы.

— Нет выживших — нет и свидетелей.

— В любой резне бывают выжившие, хотя бы среди победителей.

 — Осколки гранита сверкнули, и капитану стало явно не по себе. — Дайте ему ещё дозу.

Этан ощутил укол в руку. Они методически, безжалостно, скрупулёзно допрашивали его о культурах, о его задании, его начальниках, его организации, его биографии. Этан уже сам не осознавал, что говорит. Стены комнаты то разъезжались, то опять съёживались. Этан чувствовал себя так, будто его вывернули наизнанку, так что оболочка желудка выпятилась наружу, а глаза запихнуты внутрь и упираются друг в друга.

«О, как я вас всех люблю,» — проворковал он, и его с силой вырвало.

Он пришёл в себя, когда они сунули его голову под душ. Они ввели ему другой препарат, от которого эйфория сменилась несвязным ужасом, и снова стали безостановочно спрашивать про Терранса Си, про груз, про задание — то вместе, то поочерёдно.

Они всё больше разочаровывались и злились. Этану ввели препарат, многократно увеличивший нервную проводимость, и прикладывали к коже в тех местах, где больше всего нервных окончаний, какие-то инструменты, которые не оставляли видимых следов, но вызывали чудовищную боль.

Он рассказал им всё, абсолютно всё, ответил на все их вопросы — но они были безжалостны и неумолимы, сосредоточены, как хирурги. Этан стал бесформенным, как глина, он плохо сознавал, что происходит, и наконец все его ощущения потонули в череде неуправляемых конвульсий, от которых у него чуть не остановилось сердце. Тут они сдались.