Это! Моя! Земля!(СИ)

Когда он не очень аккуратно ставит его на пол, внутри явственно и громко бренькает жесть.

— Это что? — интересуется выглянувшая с кухни мама.

— Алаверды, от нашего стола — вашему столу, — с нарочитым кавказским акцентом возвещает Андрей. — Тушёнка это, Тамара Борисовна. Хорошая, белорусская, говяжья. У них в консервы до сих пор зачем-то мясо кладут, а не жир с жилами и молотыми копытами. Странные люди…

— Да зачем? — пытается было возражать мама.

— Как зачем? Борщ варить! — уверенно обрывает её Андрей.

 — Мы вот снова к вам в гости заглянем, а вы нас опять борщиком угостите. Моя жена такой варить не умеет, как ни учил. А у вас — как у моей бабушки совсем.

— Ну, если только, — сдается мама.

Мне в душевую идти досталось последним. Пока парни по очереди плескались, я достал с антресолей старые ватные одеяла, постелил их на ковер, сверху — выданное мамой чистое постельное белье. Зал в родительской квартире маленький (а что вообще в этих чёртовых хрущевских двухэтажках большое? Не квартиры, а голубятни какие-то!), так что придется нам с парнями потесниться.

Но мы — народ привычный. В палатках «гостевого городка» в Ханкале куда хуже было: ни матрацев на нарах, ни подушек, и печка дымит, и дров никогда нету. И ничего, пережили, не рассыпались!

Когда я, распаренный, розовый и до скрипа отмытый, выбираюсь из ванной, в зале уже тихонько похрапывают и посапывают на разные голоса. Все верно — хороший солдат спит всегда, когда не ест. А мне вот спать как-то не хочется.

Потому что сидит в полутьме на кухне мама. Тихонько вхожу и присаживаюсь на соседний табурет.

— Ты чего мамуль? Ложись давай, старый еще не скоро придет, у него там почти как у Кутузова, натуральный военный совет в Филях. Только у нашего полководца оба глаза на месте.

Нет, не прокатила шутка. Мама сидит, уткнувшись взглядом в столешницу.

— Что ж это вокруг такое творится, Борь? Как же теперь дальше-то жить?

— Сынок, они все ж таки живые были…

— Зато сволочи такие, что похлеще любых мертвых.

Кроме того, сейчас что я, что батя… да даже и ты сама, любую тварь, что мертвую, что живую, спокойно пристрелить можем. А тогда?

Но мама только рукой машет вместо ответа. Да уж, не шибко убедительно, сам знаю. Но и раскисать — тоже не дело. Хотя, она у меня сильная, справится.

— Не горюй, мамуль, прорвемся, — ободряюще улыбаюсь я ей. — Муж у тебя крутой — спасу нет. Сын — весь в папу…

— За то и переживаю, — она смахивает украдкой слезы.