Это случится не завтра

Но ведь это ужасно опасная, ужасно неконтролируемая и в итоге ужасно банальная вещь. Не в пример лучше обитать в чистой, ледяной цитадели своего «я».

И все-таки то, что Лару взяли, – плохо. Очень плохо. Покинув серое кожаное кресло, Вилланель отправляется на кухню и достает из холодильника бутылку розового шампанского «Мерсье» и охлажденный бокал. Через тридцать шесть часов она вылетает в Лондон. Надо продумать разные планы, и все они довольно сложны.

Лампочка в камере совсем потухла. Ева утратила представление о времени и даже не знает, день сейчас или ночь.

Никто не принес еды, но, с другой стороны, хоть ее голод и мучителен, не менее сильно ее нежелание позорно справлять нужду в ведро. Жажда заставляет Еву сделать пару глотков из-под крана. Коричневатая вода отдает ржавчиной, но ей наплевать.

Кажется, она уже много часов провела на жесткой лавке. Рассудок то пускается вскачь по бешеным виражам, то погружается в мрачный туман отчаяния. Ее периодически охватывают приступы дрожи, но не от холода, хотя в камере прохладно, а на ней лишь тонкий свитер, а от бесконечного мысленного прокручивания событий в метро.

В ее жизненном опыте нет ничего, что подготовило бы к вибрации пули, в полете задевающей волосы на голове. К виду складывающегося внутрь лица и вытекающих мозгов. Кем он был, тот старик с бледными глазами, который улыбнулся незнакомой женщине, и эта улыбка стоила ему жизни? Кем был человек, которого она убила? Ведь его убила именно я, говорит она себе. Его убила моя глупая, неуместная вера в свои силы, и это все равно что застрелить своими руками.

В темноте она поднимается, выдерживает очередной приступ дрожи и, прихрамывая, обходит камеру, стараясь не думать о возможном заражении крови. Заснуть не получается. Желудок выкручивается от голода, лавка жесткая, а тюфяк воняет блевотиной и дерьмом. Она подходит к двери – там, где глазок. Раньше казалось, что беспорядочные выкрики доносятся откуда-то издалека, но сейчас они приблизились. Кричит мужской голос – повторяет одну и ту же плохо различимую фразу.

Ему отвечает другой голос, в нем слышен гнев. Затем – низкий стон, который внезапно обрывается.

Ева осторожно отодвигает небольшую деревянную планку, закрывающую окошко для передачи еды, и пытается выглянуть в коридор. В дальнем конце, там, откуда ее привели, мерцает тусклый свет. Крики возобновляются – скрипучий, свирепый, отвратительный голос и все та же неразборчивая фраза. Затем – тот же ответ и тот же резко обрывающийся стон.