На этаже располагались два туалета и душевая, в которой многих мыли прямо из шланга.
Это очень больно.
Напор сильный, да и вода ледяная. Никто не заботился о том, чтобы психам было комфортно. Несколько раз меня тоже мыли подобным образом: в те моменты, когда я сам не мог о себе позаботиться, а прикасаться ко мне было противно. Помню, что сидел на корточках прямо на грязном полу, прикрываясь руками, а санитары смеялись и кричали, чтобы повернулся спиной, передом, нагнулся. Если не слушался, напор делали сильнее, а воду холоднее.
Все слушались санитаров – те умели доносить свою мысль, как никто другой.
Не думаю, что доктора были в курсе подобного. Даже мой тогдашний «врач» хоть и был крайне туп, не являлся жестоким человеком.
Просто далеко не каждый адекватный человек захочет идти ухаживать за сумасшедшими, получая при этом обещанные государством копейки. В психбольницах всегда есть открытые вакансии, берут всех желающих. А кто туда идёт добровольно? За редким исключением те, кому нравится издеваться.
Со мной лежал юноша по имени Костя. Я сразу запомнил его, потому что он всё время пытался шутить, а потом сам долго смеялся над собственными шуточками, которых никто, кроме него, не понимал. Хорошо помню тёплое весеннее утро, когда он появился впервые:
– Привет! – Он запрыгнул на мою кровать, протянул руку. – Костик, F 23.2.
– Олег, F 20, – пожал я его ладонь.
Костик наморщил вздёрнутый, покрытый веснушками, нос.
– Дурацкое имя, тебе не подходит. Я буду звать тебя Ольгой.
Константин, огненно-рыжий тощий паренёк, которому едва исполнилось двадцать, панически боялся, если до него дотрагивались другие мужчины, и в голове у него было вечное кораблекрушение со всеми страхами, безумием и ужасом этой катастрофы. Я склонен думать, что он действительно часто подвергался насилию, но мать и отчим этот факт отчаянно отрицали, да и врачи говорили, что никаких физических травм у него не было найдено. Хотя насиловать же можно по-разному, не так ли?
Из всех мужчин больницы, включая докторов, он разговаривал только со мной.
Почему-то он считал меня страшненькой женщиной, возможно из-за длинных светлых волос, которые мне не обрезали.
Костик всей своей огромной, по-детски доброй душой сочувствовал мне, особенно когда я брил лицо, под надзором санитаров, разумеется.
Он постоянно болтал сам с собой и частенько хохотал до истерики, пока ему не вкалывали успокоительное. Казалось, что его губы могут порваться, так широко он улыбался.
