Фальшивая Венера

Мило… ну что тут сказать? Со времени последнего приступа он в меланхолии, но демонстрирует поразительное мужество, что позволяет ему держаться. Он говорит, что надеется дожить до твоего возвращения.

— Проклятье!

— Да, порой жизнь бывает такая дерьмовая. Лотта держится, несмотря на… Наверное, ты не слышал. Жаки Моро умер.

— Что? О господи! Как?

— Его убили в Риме. Зарезали и бросили в реку. Полиция считает, грабители просто ошиблись.

— Господи! Наверное, Лотта вне себя от горя.

— Да. Ты же знаешь, Жаки был ее старинным другом. Как я уже говорил, порой жизнь бывает дерьмовая, но мы обязаны продолжать жить. Расскажи мне о работе, которой ты здесь занимаешься.

Я с готовностью ухватился за возможность переменить тему, и мы какое-то время говорили о Тьеполо; тесть выразил сожаление по поводу того, что у меня не было возможности посмотреть фрески во дворце князя-епископа в Вюрцберге, на его взгляд лучшую работу художника.

— Полагаю, твоей следующей работой будет что-нибудь из наследия семейства Гварди, — улыбнулся он.

— При чем тут Гварди?

— А разве ты не знаешь? Тьеполо женился на дочери Франческо Гварди. Оба его сына, Джованни Доменико и Лоренцо, стали довольно приличными художниками. Один из тех редких случаев, когда талант передался потомству, и не в этом ли состоит одна из величайших загадок человеческого бытия? Чем бы это ни объяснялось.

Я, например, страстно люблю живопись, но мне никогда и в голову не пришло бы пробовать писать, точнее, приходило, к несчастью. И Лотта тоже, как тебе известно, пробовала себя в живописи, однако антиталант также передался по наследству, бедное дитя! Ну а ты, разумеется, являешься исключением.

— Я бы сказал, исключением из исключения. Я унаследовал кучу таланта от человека, который так никогда и не научился распоряжаться тем, что имел, и знаете что? Я тоже не умею распоряжаться своим талантом.

— Ты в ступоре.

— Да, я действительно в ступоре.

В это мгновение я едва не вывалил все: весь ужас того, что произошло в Нью-Йорке, роскошная квартира, галерея Энсо, дверь в студию, которая не отпиралась, фальсификация воспоминаний. Потому что из всех тех, кого я знал, Морис Ротшильд был единственным, кто мог это понять. Но я промолчал.