Выражение было светлым, чистым, исполненным невинности и благородства.
Он вскричал, упал головой на ее холодеющие ноги. Тело его сотрясалось от бурных рыданий. По сторонам возникали чьи-то тени, звучали голоса. Он услышал запах трав, цветов, аромат настоек. Сильные руки попытались поднять, он яростно забарахтался, его оставили, но те же или другие руки торопливо отстегнули с пояса ножны с мечом.
Из бурга навстречу высыпал народ. Слуги, которых прислала Лютеция, шли с плачем и громкими криками. Мужчины, не зная, как выразить скорбь, яростно били рукоятями мечей в щиты, а женщины вопили жалостливыми голосами, причитали, голосили.
Тревор вышел из ворот, лицо его было темнее грозовой тучи. За его спиной на хмуром коне сидел сгорбившийся Вехульд. Фарамунд деревянными шагами пошел навстречу Тревору, вскинул голову к небу, закричал с неистовством:
— Что?.. Что я не так сделал?.. Я прошел все земли, отыскал, отбил, привез ее домой!.. Что я не так сделал?.. Почему? Почему ее забрали?
Тревор молча обнял, Фарамунда трясло, ему хотелось умереть, исчезнуть, не быть на свете.
Крупные руки Тревора вздрагивали. Фарамунд чувствовал, как дрожат пальцы старого воина, а грудь ходит ходуном.
— Она ангел, — донесся сбоку тихий, как вздох осеннего ветра, голос старой колдуньи. — Светлый чистый ангел... А все ангелы должны быть возле Господа Бога.
— Что это за Бог? — вскрикнул Фарамунд в отчаянии. — Что это за Бог?
— Единый и Неизменный...
— Он наш враг! — выкрикнул Фарамунд в слепой ярости. — Он ворует у нас лучшее, а мы остаемся во тьме?
Она сказала негромко:
— Не богохульствуй!.
. Непостижимы его пути. Никто не поймет, зачем он это сделал. А ты... если и поймешь, то очень не скоро.
— Я бы этого бога привязал за ноги к двум диким коням... На кол бы!.. И такой бог смеет называться нашим отцом? Он всех своих ангелов должен бы послать сюда, на землю, чтобы несли свет...
Силы оставили так же внезапно, так только что взбурлила ярость. Он уронил голову на руки, плечи его затряслись. Колдунья смотрела молча, затем в глазах защипало.
Она не могла смотреть, как плачут мужчины, для них это труднее, чем своротить горы и мучительнее, чем лютая казнь."
"С неделю он не отходил от могилы Лютеции. Всяк видел, как могучий вождь, от чьего имени многие бледнели, лежит на могиле Лютеции, беспомощно обхватив земляной холмик руками. Иногда его удавалось отвести в бург, накормить, но чаще еду приносили прямо к могиле, кормили почти насильно. Он ел безучастно, не понимая, что делает.
