Он успел с гордостью заметить, как быстро и слаженно налетели его удальцы на беззащитный обоз. Заблистали сабли, послышались крики. Конь хана пронесся почти к голове обоза, хан на скаку рубанул пару раз, оба раза неудачно, сабля натыкалась то ли на оглобли, то ли деревянные стойки телег...
Наконец, конь поднялся на дыбы, с такой силой крепкая рука натянула удила, едва не разрывая рот, на телегах женщины внезапно обнажили мечи и со страшными криками, леденящими душу, набросились на всадников.
Другие же умело и с неженской силой били копьями. Всадники падали под копыта, на телегах из-под пухлых мешков выскакивали мужчины в доспехах, с мечами и копьями, лица рассвирепевшие и ликующие...
И только теперь хан понял, в какую страшную ловушку попал. Телеги идут плотно, погибнет всякий, кто ворвался так неосторожно! Он закричал, срывая голос:
— Отступать!.. Это...
Копье с силой ударило в живот, пробило кожаные латы, рассекло печень. Хан умер от дикой боли, но перед остановившимися глазами все еще была страшная картина гибели.
Его крика в шуме битвы никто не услышал...
Конница франков неслась бешеным галопом. Разделившись надвое, широкими клиньями охватили место схватки, а лишь затем ринулись в сечу. Пешие воины бежали со всех ног. В руках угрожающе блестели мечи.
Бой был жестокий, долгий, однако степняки, рассеченные обозом на три части, зажатые со всех сторон всадниками и пешими копейщиками, пали все до единого человека.
Фарамунд с отвращением стряхнул с головы женский чепец, разорвал и отшвырнул женское платье. Голос его был полон ярости:
— А теперь все — к их собственному обозу! Пленных не брать!
Всадники, мокрые от крови, усталые настолько, что мечи выскальзывали из рук, загалдели, начали разворачивать коней, понеслись в ту сторону, откуда явились конные степняки.
Рядом с Фарамундом грузная толстуха орала басом:
— Пока там не опомнились!
Фарамунд дышал тяжело, грудь вздымалась как морские волны в шторм.
Глаза горели свирепой радостью. У толстухи под женскими одеждами обнаружились крепкие латы, Фарамунд прорычал:
— Ну что?.. Не здесь самое главное?
Громыхало опустил топор, залитый кровью по рукоять, огляделся. По всему обозу воины сбрасывали женскую одежду, превращаясь в лучших из лучших воинов, самых сильных и мужественных, в то время как в коннице и пешем воинстве были, как выразился Громыхало, «всякие хроменькие».
