Все смотрят преданно, от Громыхало веет ароматами дальних стран, сказочных и теплых, где не бывает зимы, а суровое лицо этого старого воина, покрытое шрамами, говорило о бесчисленных сражениях, где он проливал кровь врага, где побеждал, где врывался в горящие дома, убивал семьи противника, насиловал чужих женщин на глазах умирающих мужей.
— Первое боевое испытание вас ждет здесь, — прогремел Громыхало. — Нам давно мозолит глаза этот чертов Помпеум!.. Там живут толстые, раскормленные мужчины, которые смотрят свысока на нас, сильных и привычных к трудностям.
Там спят на роскошных постелях нежные женщины, чьи тела словно из молока и меда, а голоса звучат как пенье волшебных птиц. Мы возьмет этот богатый город, а вы все возьмете в нем богатую добычу! Трое суток на разграбление! Трое суток вы вольны грабить, насиловать, убивать всех, кого отыщете в этом проклятом городе!
Боевой клич потряс воздух. Звери забились в норы, оглушенные птицы падали с веток. Громыхало довольно улыбался.
Это будут львы!
Войско из новобранцев оставили сосредотачиваться в лесу, а сами вдвоем с Громыхало приблизились к Помпеуму.
На них были дорожные плащи с капюшонами, скрывавшими лица, мечи спрятали, и когда ехали шагом вдоль городской стены, их даже не окликнули.
Пора бы, конечно, такие дела поручать другим, но явно же сам увидит больше, и оценит лучше. Чудовищная циклопичность стен подавляла обоих, они поймали себя на том, что переговариваются боязливым шепотом. Стены вздымались нечеловечески ровные, тяжелые, и шли вокруг городка так же нечеловечески ровно, словно очерченные взмахом огромной пращи.
— Мне всегда казалось, — признался Фарамунд, — что это строили и не люди вовсе...
— Стены больно крепки, — заметил Громыхало деловито. — Ворота так просто не вышибить. Они здесь за пару сот лет научились защищаться! Ведь даже галлы не раз поднимали восстания... А что нам эта крепость? Они стараются жить с нами в мире. Торгуют. Уже заискивают, стараются не раздражать...
Их кони наконец свернули к лесу.
Фарамунд невесело поглядывал через плечо. Громыхало впервые увидел на лице конунга такое мучительное колебание.
— Нет, — вырвалось из груди Фарамунда, — все-таки... все-таки надо этот город взять. Не просто взять... А взять и разрушить!
Громыхало покосился удивленно. Лицо конунга медленно каменело, желваки вздулись рифленые, застыли. Челюсть упрямо выдвинулась вперед.
— Ты с чего такой злой?
— Не знаю, — буркнул Фарамунд.
— Просто так?
— Да. Чувствую, что надо.
