Эти явно видели другие миры, намного прекраснее! Наверняка зрели теплые моря, бессмертный Рим, И его прекрасный бург с настоящими каменными домами, для них только жалкая деревня...
Гнев колыхал грудь с такой силой, что в ушах стоял непрекращающийся свист от собственного дыхания. Он очень осторожно вытащил меч, бесшумно отступил к стене в тень. От чужаков скрывал еще и угол стены, а если выскочить внезапно и ударить, то...
...то, возможно, они не успеют воспользоваться колдовскими штучками. Возможно. Если он окажется достаточно быстрым.
Шаги первого гремели в тишине, Фарамунд с надеждой бросил взгляд на лица стражей. Застывшие, почти окаменевшие, они не дышат вовсе. Они не живут, словно их изъяли из этого мира. Только тени от колеблющегося язычка светильника двигаются по стене. А по ту сторону толстой стены слегка колышутся ветви исполинского ясеня. Мир живет, только стражи, только люди замерли. Возможно, даже кони и коровы в бурге не спят...
Он завел меч за голову так, что тот коснулся ягодиц.
Дыхание остановилось. Из-за поворота спокойно вышел человек среднего роста, вид не воинственный, лицо почти холеное. Фарамунд успел рассмотреть холодные выпуклые глаза, одутловатые щеки, мясистый нос, скошенный назад подбородок.
Но в руке человек держал меч. Короткий, римский. Длинная полоса острой стали в руках Фарамунда описала почти полный круг. Послышался стук. Лезвие разрубило голову, прошло через толстую шею, развалило плечо и грудь. На пол замедленно шлепнулась рука с зажатой рукоятью меча.
Фарамунд с силой дернул меч на себя, тот вышел с легкостью, словно он рассек брусок масла. Пальцы отрубленной руки дернулись и разжались. Фарамунд успел подумать, что настоящий воин меч бы не выпустил.
В бурге по-прежнему тихо. Прислушавшись, он уловил далекий стук, грохот. Пришельцы отворяют двери без страха и боязни быть услышанными. Донеслось недовольное мычание разбуженной коровы. Фарамунд стиснул зубы, коровы и те проснулись...
Он вытер лезвие об одежду убитого, чтобы падающими каплями не указать свой след.
Сердце едва не выпрыгивало, буйное злое ликование рвалось наружу. При всем своем колдовстве, сами не такие уж и неуязвимые!
Крадучись, он пробежал вдоль стены. В бойницу заглядывала круглая мертвая луна. Он упал, прополз как ящерица, почти прижимаясь щекой к сосновым доскам, возле лестницы привстал. Внизу тихо, но не рискнул спускаться по ступенькам, выдадут скрипом, перемахнул через перила.
Он ни разу не прыгал с такой высоты.
