Фараон Эхнатон

Она пьет вино.

— Неужели не больно?

…Разве это вино лучше арамейского? Разве на далекой ее родине не такое же вкусное вино? Даже лучше!..

— Я поломаю твои пальцы…

Как далекий сон, встают воспоминания о рыжей земле и голубых реках. Это же было вчера! Всего пять лет тому назад! Неужели не будет предела этому сну?..

— Они сейчас хрустнут, и ты останешься без руки.

Как это люди сходят с ума? Не те, которых кусают бешеные собаки. Не те, на которых нападают бешеные волки, а люди, которых ничто не кусает, кроме клопов или вшей…

— Нет, мне жалко твоих пальцев.

Лучше я их поцелую.

Берут человека и отрывают от родного двора, от крова, от земли и везут далеко-далеко. И там — где далеко-далеко — человек сходит с ума. Или просто теряет рассудок, полагая, что так и должно быть. Такой человек превращается в тень, которая на земле в неяркую погоду…

— Если ты не перестанешь мечтать — я рассержусь.

— Ты думаешь о своем возлюбленном?

— Послушай, Сорру, ты хочешь, чтобы я поверил, что ты ни о ком не думаешь?

— Что значит — не хочу?

— Это значит, что я думаю.

Именно. Крепко. До сумасшествия.

Тихотеп привстает Немножко отодвигается от нее. Чтобы видеть Сорру получше. Ваятели привыкли отступать на шаг, чтобы лучше примечать разные мелочи на изваяниях из камня или гипса.

— Я спрашиваю: где ты сейчас мысленно? Почему не со мной?

— Сказать тебе правду?

Сорру перевернулась на спину. Ее маленькие груди как неспелые груши. Тело ее вроде бы дубленое. Словно в жилах у нее не красная кровь.

Розовы только щеки да мочки ушей. И ноги у нее красивые: такие длинные. Ступня тоже совсем розовая. Будто только-только родилась Сорру, будто вовсе не ходила пешком. И ногти на ногах огненные: они накрашены, и они блестят. У нее золотистый лобок. Такой солнечный треугольник под упругим животом. Золото ее подстрижено — жестковатое. Чуть-чуть. Его ладонь ложится на треугольник Прикрывает его. Совсем. И она шепчет: «Не надо. Я не могу думать». Сорру убирает его руку и — снова светит треугольник, такой озорной. Будто нарисованный живописцем…

— Вот ты спрашиваешь меня, Тихотеп, почему я не с тобой. А где-то далеко. Мыслями своими.

— Вот мы лежим с тобою здесь, у тебя. На твоей земле. А если бы было не так?..

— Мой это был бы дом! Моя земля!

— Да. Где-нибудь на оазисе арамейской пустыни.

— Я бы так же горячо обнимал тебя, — сказал он.

— Обнял бы. А потом?

— Любил бы тебя. Думал бы о тебе.

— Не верю! У тебя в голове было бы другое.