Фараон Эхнатон

»

— Я отвечу тебе, — сказал Пенту с полупоклоном (шея почему-то не сгибалась перед Кийей) — Великодушие и доброе сердце его величества — жизнь, здоровье, сила! — были истолкованы превратно. Да, превратно! И вот враги наши идут вперед… Медленно, но верно.

Фараон дернул плечами Словно его напугали.

— Почему же «верно»? Я понимаю «медленно». Но при чем тут «верно»?

— Я сказал в том смысле, как понимают они.

— Это они тебе сообщили?

— Косвенным образом Кто же об этом станет говорить прямо? Ведь Кеми, ведомый твоим величеством, корабль непобедимый благоденствующий и крепкий остовом своим.

— Да, это так, Пенту.

— Они еще не уразумели главного: не надо выводить из себя твое величество.

— О! — воскликнул фараон. — Маху высказал то, что у меня — на самом кончике языка Верно: меня они еще не знают! Но вывести из себя могут. Вот тогда-то я призову к себе Хоремхеба и скажу ему: вот что, мой верный военачальник, бери-ка меч и иди походом на такие-то страны. Сверни шеи их правителям, сровняй с землей города их, сожги нивы, забирай себе их жен и детей! Как вы думаете, что ответит Хоремхеб?

— У него заблестят глаза от радости, ибо руки у него давно чешутся.

Маху добавил к этому:

— Не будет для него приказа милее. Ион измолотит своих врагов по слову твоего величества.

Пенту согласно кивнул:

У фараона затрясся подбородок, и он поднял вверх правую руку:

— Мои враги поймут свое горе. Увидят его воочию, когда будет дело непоправимо!

«…Что с ним? Что с ним? Его заворожила эта маленькая женщина, полная страсти.

Нет, это не тот фараон, который был год назад, полгода назад, даже вчера. Маху стоит, широко раскрыв от удивления глаза. Он ушам своим не верит. Нет уже великой царицы! Она в своем дворце. Она женщина, и не более. Что же теперь будет с Кеми? С кем поговорить об этом? И кто пожелает говорить?..»

«…Пенту молчит. Он удивлен. Поражен, точно из угла этого зала на него налетел лев. Пенту многоопытен. Пенту мудр. Как бы с ним перемолвиться словом? Сегодня же…»

«…Вот стоят два царедворца перед его величеством, и языки у них ворочаются медленно, точно после многих выпитых чарок крепкого пива.

С большой неохотой поворачиваются в мою сторону. Но они знают все, только не признаются. Их собачий нюх чует все, но собаки эти не скулят и не визжат от радости. Эти хитроумные царедворцы прикусили языки до поры, до поры, до поры…»

— Что же молчишь ты, Пенту?

— Твое величество, я думаю.

— О твоем справедливом гневе.