Фараон Эхнатон

Если обруч, о котором я говорил, будет все туже затягиваться, то что получится?

— Ты хочешь сказать — пустыня?

Писец коротко кивнул. И выражение лица его было такое, точно Кеми на его глазах превратился в выжженную солнцем пустыню. Очень ему жаль Кеми, где он родился, вырос и будет погребен с почестями или без них…

— Твое величество, люди государства, подобного нашему, не могут долгое время жить, точно воины в казармах где-нибудь в провинции Гошен или на земле Синайской.

— Ты, стало быть, пророчишь нашей стране погибель?

— Ты именно это имел в виду, когда говорил о тумане?

Царь опустил большие, тяжелые веки:

— Ты сказал страшную вещь, Бакурро.

— Возможно. Но ты сам повелел быть откровенным,

— Бакурро, скажи мне, как по-твоему: могу ли я сделать что-нибудь, чтобы рассеять туман?

Писец чувствовал себя крайне неловко: пойти против своей совести он не мог, а сказать все до конца — не решался. И в то же время он зашел слишком далеко в своей откровенности, и останавливаться посредине просто бессмысленно.

«…Лет шесть я замечаю этого скриба. Что-то необычное в его прилежании и в этой мечтательности, которая прорывалась, может быть, против его воли. Я не раз вспоминал о нем. Но почему же ни разу не удосужился поговорить с ним? Неужели же только Мерира или Пенту, только Эйе или Хоремхеб должны быть моими собеседниками? Впрочем, что я говорю! Разве мало было разговоров с самыми различными людьми из немху, а то и просто из бедняков? Однако, чтобы найти такого откровенного, как этот Бакурро, надо хорошенечко постараться…»

— Бакурро, продолжай.

— Изволь, твое величество.

Бакурро совсем успокоился. Сердце билось ровно-ровно. Дыхание ровное-ровное. Словно беседует со своим закадычным другом, а не повелителем вселенной.

Вдруг фараон побледнел. Схватился за сердце. Широко раскрыл рот, словно воздуха недоставало ему.

— Теперь лучше, — сказал он.

— Что с тобой, твое величество?

— Даже не знаю. Ноет вот здесь. — Он взял руку Бакурро и приложил к сердцу. — Вот здесь. Ты не знаешь, Бакурро, что это может быть?

— Твое величество, ты попросту утомился…

— А у тебя сердце болит, Бакурро?

— Да, здесь. Под седьмым ребром.

— Теперь ты нравишься мне еще больше.