Фараон Эхнатон

Улыбалась, разливая вино в золотые чарки.

— Так что же я хотел сказать? — Он легонько коснулся ладонями ее упругих сосков. — А вот что: она не стоит твоего мизинца.

Нефертити чуть взгрустнула. Но он не видел грусти на лице ее…

«…Ты вспоминаешь публичную женщину, которая далеко… А эта? Которая в этом городе… Которая в Южном дворце… Что ты скажешь мне о ней? Ты думаешь, я ничего не вижу? Ты думаешь, у меня не прежнее любящее сердце?.. Ну произнеси, ну скажи ее имя… Произнеси вслух: Кийа… И тогда мы поговорим о ней…»

Он опустил голову на ее колени.

Над ним, как два ярких облачка на синем небе, сверкали ее губы. Они шевелились, словно от ветра. Который в небесных сферах. Губы приближались к нему. И когда он почувствовал прохладу их и сравнил эту прохладу с той, которую дарила та, публичная женщина, его величество сказал про себя: «Нет, Нафтита — краше, Нафтита — лучше…» И вот глаза их совершенно слились. Они как бы стали одним — большим и священным — глазом. Магическим глазом небесного отца…

Она выглядела молодою.

Словно бы не родилось у нее шестеро дочерей. И кожа у нее лоснилась, как у девственницы. Икры ног ее были крепки, как дерево. Разве она была лучше семнадцать лет тому назад? Разве печать времени испортила это замечательное произведение искусства из мяса и крови?..

— Ты красива, очень красива, — шептал он.

— Не любишь ты меня, — сказала она.

Он не опроверг этого утверждения. Он целовал ее в шею, щеки, груди,

А он всю, всю ее покрывал поцелуями.

— Она была лучше?.

.

Он жадно тянулся к ней.

Не до той публичной женщины сейчас…

— Неужели я лучше ее? — спрашивает Нефертити.

Он целует, целует, целует ее. Нет, кажется, страсти на свете, которая была бы сильнее этой.

— В тысячу раз, — говорил он.

— В чем же? Чем же? — допытывается она.

И каждый поцелуй — что тавро на теле неподражаемо нежной и упругой антилопы.

Наконец-то она отдышалась… Дала ему конфет. Напоила вином из своих рук. Он жадно съел пирожное. Принялся за второе. Прихлебывая вино…

— Очень.

Я одолела публичную женщину.

— Одолела? — спросил он.

Шутила она или говорила всерьез? Говорила счастливая? Или с обычным женским притворством, которое не знает границ и под сводами дворцов?..

Он любил ее за маленькие ножки и широкий, полный страстного дыхания нос, за все женское и всемужское, нежность и мудрость.

— Нафтита, — сказал он мечтательно, — человек бывает счастлив?

— Только любовь делает его счастливым. Любовь — это знамя над палаткой.