Фарфоровая жизнь

Шея невыносимо чесалась, и он решил, что больше этот шарф надевать не станет, пусть Диана выдаст ему какой-то другой, не такой кусачий.

– Присаживайтесь, Михаил. – Бережной устроился за столом и достал папку с делом. – У меня есть к вам кое-какие вопросы, и я…

– Я хочу вам кое-что сейчас сказать. – Леонтьев опустил голову, словно решаясь на что-то отчаянное. – Вы все равно выясните, так что лучше уж я сам вам скажу.

– Слушаю вас внимательно.

– Когда-то я был любовником Анны Штерн, матери Тины.

Она была старше меня всего на девять лет, и для нее наша связь, скорее всего, ничего не значила, но Анна была для меня… всем, понимаете? Мы были вместе недолго, потом она так нелепо и трагически погибла. Конечно, наша связь в любом случае не продлилась бы долго, но мы не расстались, как расстаются люди, когда их отношения исчерпают себя, она погибла как раз тогда, когда мы… Когда у нас все было прекрасно. – Леонтьев вздохнул. – И я думаю, Штерн знал о наших отношениях.

Бледное лицо Реутова было напряжено. Семенов с опаской смотрел на мониторы, к которым подключались датчики, контролирующие состояние Реутова. Он и сам долго провалялся в этой же больнице, блуждая в потемках и не находя выхода, как Том Сойер в пещере, пока в какой-то момент не увидел свет, на который и пошел, – и выбрался из темных лабиринтов. Но пришла боль, осознание беспомощности, заплаканное лицо жены, и ему потом долго еще пришлось пролежать на больничной койке, пока его тело снова стало послушным, а боль отступила.

И теперь Реутов лежит на такой же койке – да, оборудование здесь самое современное, и лечат его на славу, да толку с этого, когда убийца на свободе, а Реутов – вот он, лежит пластом, и неизвестно еще, что с ним будет.

– Дэн, просто вспомни, что было в морге.

– Петрович закончил вскрытие трупа… Ну, женского трупа, – Реутов с трудом произносит слова. – А потом я вышел, потому что торопился в отдел.

– Да, камеры зафиксировали, что ты вышел, а потом кто-то их отключил, но мы пробили твои звонки, ты помнишь, как тебе позвонили? Ты вышел, и тебе сразу позвонили, мы проверили, звонил Петрович. Что он сказал тебе, почему ты вернулся?

Реутов пытался думать, но мысли расползались, ухватиться за что-либо не удавалось. Какие-то фрагменты, обрывки воспоминаний: женское лицо – это Соня, и пятнистая шубка огромного кота – Патрик, марги.