Не поверит ведь! Обидится! Блять… Женщины…
Открываю рот, судорожно придумывая, что бы еще такого утверждающего сказать, и проклиная себя за длинный и тупой на редкость язык. Вот нахера вопрос был? Размягчение мозга из-за слишком активного секса, не иначе…
Не умею я с бабами говорить, тем более, с такими, как Захарова. Никогда не умел…
Она для меня всегда загадкой была, и в малолетстве тоже, кстати…
Себе не признавался, а вот теперь…
А вот теперь, Федотов, ты попал…
И в этот момент, как раз, когда в голове моей выстраиваются и никак не могут до конца выстроиться нужные и, самое главное, логичные фразы, Захарова не выдерживает.
Брови у нее ломаются, губы разъезжаются в широчайшей довольной улыбке, а в следующее мгновение она принимается хохотать:
— Блин, Федотов, на тебя смотреть — умора просто! Расслабься уже! Ой, не могу! Ну вот как инструктаж проводить теперь? Я же от смеха лопну! Ай!
Последнее она уже выдыхает мне в губы, потрясенная резкой сменой положения.
Оно и понятно, только что на табуретке сидела, ножкой покачивала, ржала надо мной, а теперь на столе сидит, и пальцы мои уже между ног, в самом сладком местечке…
Я смотрю в испуганно распахнутые глаза, ловлю враз потяжелевшее дыхание и хриплю напряженно:
— Смешно тебе? Да? А прикинь, как мне смешно, когда думаю, что этот боров тебя ебет? А? Или даже просто лапает? Ты понимаешь, что я ему оторву член? В любом раскладе оторву. Но, если скажешь правду, то оторву после операции… А не до…
Чуть двигаю пальцами и ощущаю, что она, блять, течет!
Охереть!
Заводит ее, сучку мелкую, такая жесткость, такая перемена резкая! Вот ведь, дрянь! И, самое главное, что меня-то это тоже заводит!
Придвигаю ее к себе резко, давая почувствовать через ткань брюк, которые с какого-то хера нацепил перед тем, как за стол с ней сесть, наверно, таким образом пытался уважение к инструктажу грядущему провить, дурака кусок, насколько меня это будоражит.
И глаза у Захаровой непроизвольно закатываются.
Ох, блять…
Кайф какой… Отзывчивая до одурения…
— Дурак ты… — шепчет Ася, и я завороженно наблюдаю, как зрачки у нее расползаются от предвкушения кайфа, — дурак… И я дура… Никого не могу рядом терпеть… Даже касаться противно… Ох, дура… Столько лет… Дура…
Я мягко трусь грубым швом на ширинке о ее мягкость. Это происходит непроизвольно, контроль потому что проебан, а инструктаж послан нахуй.
