Фаворит. Том 1. Его императрица

 – Я же говорил тебе, собаке, что локти изгрызешь, в ногах у меня наваляешься…

– Христом-богом прошу, господин Курносов, – взмолился Мамаев, – смилуйтесь… виноват я пред вашим высокородием…

Вспомнилось былое: и сытая жизнь в доме дворянском, и поцелуи с Анюточкой, и даже кот мамаевский – на диво мудрый.

– Да бог с тобой! Не к янычарам же попал ты… Идем!

Отвел дурака в казарму, вина поставил, набросал перед ним сухарей и тарани, сказал, что хлеб-соль казанскую помнит.

– Ешь, да говори, что с тобою…

Оказалось, Мамаеву доверили караван барж с припасами и артиллерией по реке доставить.

Но, плавания убоясь, он в ледостав угодил. Осенью! А весною, когда ледоход начался, все баржи на сотню верст раскидало, борта перетерло, казенное имущество затонуло.

Адмирал Сенявин указал – расстрелять! Едва умолил Мамаев, чтобы его разжаловали…

Потускнев лицом, Прошка спросил об Анюте.

– Анюточка за дворянином Прокудиным живет исправно… Уже понесла. Господи, куда ж я попал? – убивался Мамаев.

– На каторгу! – пояснил ему Прошка, – Ступай работать.

И помни: ежели сплохуешь, так в ухо дам – не встанешь!

Алексей Наумович Сенявин отозвал в Таганрог корабли и всех мастеров. Прошка краем уха уже слыхивал, что адмирал в большом разладе с Адмиралтейств-коллегией, которая, здешней обстановки не ведая, с высоты столичного положения поучает его, как быстрее из дерьма флот слепить… Изможденный малярией и недосыпами, адмирал крикливо поведал начальникам то, что они и без него ведали. Азовское море мелководно, от Воронежа суда спускать по отмелям трудно – оттого корабли, строенные плоскодонными, крутую морскую волну вряд ли выдержат.

Федор Ушаков явился к Прошке Курносову:

– Кафу наши взяли, слыхал ли? Я до Кафы сбегаю.

– Возьми и меня. Побежим вместе…

И побежали они под парусом. Ушаков имел пакет от Сенявина к Долгорукому, а Прошка дел никаких не имел и поэтому решил прогуляться по городу. Вышел за форштадт – длинная дорога тянулась к северу (даже страшно подумать, как далеко отсель до родимой Соломбалы), недалече дымил костерок.

Возле него расположился маркитант. С ним две турчанки. Босые, но с браслетами на ногах, а ногти на пальцах рук и ног покрыты вишневым лаком. Только сейчас Прошка заметил, что юная пленница, совсем еще девочка, едва сидит на земле, клонясь, как надломленный стебель. Наконец она ничком сунулась в траву, а мужик накинул на нее суровую тряпицу. Накинул так, будто хоронить собрался.

– Где ты их достал? – спросил Прошка.

– Туточки… женки янычарские.