Фаворитка императора

– В самом деле, где же находится этот выставочный зал, где мы должны встретиться с…

Она запнулась. Ей все трудней и трудней стало произносить имя Франсиса Кранмера. Аркадиус, вынув из-под руки портфель, содержащий пятьдесят тысяч ливров в банковских билетах, которые Марианна этим утром получила у банкира Лафита, показал на большое здание с новогреческим фасадом, возвышающееся над морем палаток и подмостков.

– Немного дальше за цирком «Олимпия», где господин Франкони показывает дрессированных лошадей, вы видите старый дом с балконом, который поддерживают четыре коринфские колонны.

Это и есть Музей восковых фигур сеньора Картью. Место очень интересное, вы убедитесь, но будьте осторожны, смотрите под ноги… Здесь страшно грязно.

Действительно, чтобы обойти очереди, собиравшиеся перед театрами Гетз и Амбигю-Комик, где кричащей расцветки афиши домогались клиентов так же настоятельно, как и зазывалы, пришлось сделать крюк под кровом деревьев, где земля после сильного дождя превратилась в месиво.

Ватага гаменов прошла мимо, горланя припев из модной песенки Дезошье:

– Намерение хорошее, но риторика достойна сожаления, – заметил Жоливаль, стараясь по возможности уберечь Марианну от брызг грязи, летящей из-под ног гаменов. – Как ни печально заставлять вас пробираться здесь, это лучше, чем идти мимо фасадов тех домов.

Жоливаль указал на приземистый дом, прикорнувший между Музеем восковых фигур и небольшим театриком, еще пустым, с полотняной вывеской, возвещающей, что это Театр лилипутов.

Первый этаж этого дома был занят просторным кабачком, над дверью которого вывеска изображала срезанный пилой колос хлеба.

– Это очаровательное местечко и есть кабаре «Спиленный колос» – одно из владений нашей дорогой Фаншон Королевская Лилия. Лучше не подходить к нему близко.

Одно упоминание об отвратительной сообщнице Франсиса заставило содрогнуться Марианну, уже достаточно угнетенную тем, что должно было произойти. Она ускорила шаги. Через несколько секунд они были на месте.

У входа в музей стоял на посту великолепный польский улан, так хорошо сделанный, что Марианне пришлось подойти вплотную, чтобы убедиться в том, что это манекен, а Аркадиус тем временем пошел за билетами. Улан был, впрочем, единственным украшением входа, выглядевшего довольно скромно с его двумя лампионами и зазывалой, неутомимо призывавшим парижан посмотреть «…более настоящих, чем в самом деле», сильных мира сего.