Итак, я предлагаю кратко описать одно преступление, затем представить свидетеля и плюс мои соображения и факты относительно названного преступления. Как вы видите, я буду работать один, у меня нет помощников. Первое слушание дела Гая Верреса не должно содержать длинных речей ни одной из сторон. Это напрасная трата времени, особенно в свете того факта, что существует по крайней мере еще одно дело, которое будет слушаться в этом суде до конца года. Дело Квинта Курция. Пусть все важные речи прозвучат на втором слушании! И после этих речей жюри вынесет свое решение.
И я не понимаю, как мой коллега Квинт Гортензий может быть против такой просьбы. Да, наши речи будут произнесены на втором слушании. Для присяжных они станут чем-то новым. Ведь они еще не слышали подготовленных нами длинных выступлений. О свежесть! Предвкушение! Удовольствие!"
"Гортензий колебался. В том, что Цицерон говорил, имелся здравый смысл. В конце концов, Цицерон не лишал защиту права на последнее слово, и Гортензий почувствовал, что ему очень нравится идея отложить свою лучшую речь на конец второго слушания.
Присяжные будут потрясены! Да, Цицерон прав! Пусть эта нудная канитель закончится как можно быстрее на первом слушании, а его речь – этот Александрийский маяк! – прибережем для грандиозного финала.
Таким образом, когда Глабрион вопросительно посмотрел на Гортензия, тот спокойно ответил:
– Прошу, пусть Марк Туллий продолжит.
– Продолжай, Марк Туллий, – сказал Глабрион.
– Осталось сказать немного, Маний Ацилий.
Пусть защитники говорят не дольше, чем буду говорить я, – только на первом слушании, конечно! На втором слушании защите следует предоставить столько времени, сколько она хочет. Так как я вижу здесь целую армию защитников, в то время как обвинителем выступаю я один, это дает защите слишком большое преимущество. Я прошу лишь одного: чтобы первое слушание проводилось так, как я описал.
– Идея достойна внимания, Марк Туллий, – согласился Глабрион. – Квинт Гортензий, что скажешь ты?
– Пусть будет так, как предлагает Марк Туллий, – ответил Гортензий.
Только Гай Веррес обеспокоился.
– Знал бы я, к чему он клонит! – прошептал он Метеллу. – Гортензий не должен был соглашаться!
– К тому времени, как закончится первое слушание, Гай Веррес, уверяю тебя, присяжные забудут все, что наболтали свидетели, – прошептал в ответ его шурин.
– Тогда почему Цицерон настаивает на этих изменениях?
– Потому что он знает, что проиграет, и хочет произвести эффект.
