Он говорил о своей дочери, которую держал на руках. Он плакал.
И закончил словами:
– Я не знаю большего горя, чем то, что чувствую сейчас. В этом трагедия: каждый из нас считает свое горе превосходящим несчастья других. Но я готов признаться вам, что, может быть, я холодный, черствый человек, который больше всего печется о своем dignitas. Пусть будет так. Однажды я отказался развестись с дочерью Цинны. В то время я думал, что воспротивился приказу Суллы ради своей личной выгоды и возможностей, которые открывались передо мной.
Но нет трагедии больше, чем незнание. Мы часто не знаем, что значит для нас человек, пока этот человек не умрет.
Никто не приветствовал ни imago Луция Корнелия Цинны, ни масок его предшественников. Но Рим плакал так горько, что во второй раз в течение двух рыночных дней враги Цезаря оказались не в силах что-либо сделать.
Его мать вдруг постарела на несколько лет. Трудно приходилось сыну, чьи попытки утешить ее, прижав к груди, поцеловав, по-прежнему отвергались.
«Неужели я такой холодный и черствый, потому что она такая холодная и черствая? Но ведь с другими-то она не такая.
Только со мной! О, почему она так поступает со мной? Посмотрите, как она горюет о Циннилле! А как она горевала об ужасном, старом Сулле! Если бы я был женщиной, мой ребенок был бы для меня утешением! Но я – римский аристократ, а дети римского аристократа в лучшем случае находятся на периферии его жизни. Сколько раз я видел своего отца? И о чем мне было с ним говорить?»
– Мама, – сказал он, – я отдаю тебе маленькую Юлию.
Сейчас ей почти столько же лет, сколько было Циннилле, когда та пришла в наш дом. Со временем она заполнит большую часть того места, которое занимала Циннилла. Я не буду пытаться встать между вами.
– У меня снова появился ребенок с тех пор, как родилась твоя Юлия, – отозвалась Аврелия. – И все это мне известно.
Вошел, шаркая ногами, старый Строфант, посмотрел на мать и сына слезящимися глазами и, так же шаркая, удалился.
– Я должна написать дяде Публию в Смирну, – продолжала Аврелия.
– Вот еще один, кто пережил всех, бедный старик.
– Да, мама, напиши.
– Никак тебя не пойму, Цезарь, порой ты ведешь себя как ребенок, который плачет, потому что съел весь медовый пряник, а думал, что сладкое никогда не кончится.
– И чем вызвано это замечание?
– Ты сказал в своей речи на похоронах Юлии, что я должна была стать для тебя и матерью, и отцом, и потому не могла приласкать и поцеловать тебя, как это делала Юлия.
