Федор Годунов. Стылый ветер

В церковь, отцу Таисию мы письмецо от отца-архимандрита завтра утром занесём. Вот и выходит, что сегодня нам только в кабак дорога и осталась.

В кабаке было довольно безлюдно. За дальним столом восседал, не спеша потягивая что-то из большой кружки, мрачный стрелец в замызганном светло-сером кафтане, ближе к центру плотно ужинали трое заезжих купцов, оживлённо споря о ценах на железо и рядом с дверью пятеро посадских мастеровых внимательно слушали однорукого бородача в потрёпанном армяке.

— Этот то что здесь делает? — удивился Мизинец.

— Зато у других деньга есть, — пожал я плечами, опускаясь на лавку. — Хозяин, — поднял я глаза на подошедшего кабатчика. — Щей горячих неси, кашу с тушёным мясом, пирогов рыбных, — оглядываюсь на пушкаря и добавляю: — Ну, и мёда хмельного. Как же без него.

Пока ужинали, ушли купцы, продолжая на ходу свой спор. Я с сожалением покосился им вслед. Вот бы к кому подсесть да расспросить. Купцы народ общительный и наблюдательный, много чего интересного сообщить могли бы.

— В Костроме пироги повкуснее будут, — сыто рыгнул Семён. — Здешним не чета.

— Так Кострома на Волге стоит, — резонно заметил Мизинец. — А здесь откуда доброй рыбе взяться?

— Зато мёд крепкий, — усмехнулся я, наблюдая за захмелевшим пушкарём. — Ты бы много не пил, Гаврила. Завтра пушки пойдём смотреть. Для того тебя с собой и взял.

— Не переживай, Фёдор Иванович, — отмахнулся Мизинец. — Выберу я для тебя пушки. Мне не впервой!

— Ну, смотри, — пожал я плечами. Во всяком случае, завтра крепче кваса ты ничего не получишь. — Я до ветру.

Не спеша, топаю к выходу, сожалея в душе об отсутствии тёплого клозета, прохожу мимо стола с мастеровыми, невольно вслушиваясь в набирающую обороты перебранку одного из них с одноруким попрошайкой, и едва не спотыкаюсь, услышав проскользнувшее в споре имя. О чём это они⁈ Вот это поворот!

На время забыв о «нужде», быстро возвращаюсь назад и, пытаясь успокоиться, опрокидываю в себя чарку медовухи.

— Ишь, разбушевались! — заметил мой взгляд пушкарский голова. — Видать сказал им что-то этот прощелыга не по душе. Осерчали на него.

— Сам виноват, — оглянулся в ту же сторону Семён. — Раз за чужую деньгу пьёшь, за языком следи. Но уж больно сильно расшумелись.