Но боли также не было, даже намека на боль. Он согнул колени и медленно поднялся.
— Живой! — раздалось из толпы. — Господи, помилуй! Не убился!
Старец ошарашенно поглядел на окно, из которого вылетел минуту назад так, будто сейчас видел его впервые в жизни.
— Пожалуй, саженей пять будет, — словно невзначай подытожил он свои наблюдения.
— Тут у вас… торчит, — несмело произнес тощий юноша в шинели правоведа.
Распутин перевел взгляд на воткнувшийся в плечо большой осколок.
— Ишь ты, — произнес он и выдернул окрашенное кровью стекло.
Рана на его теле тотчас затянулась, будто кто-то мгновенно склеил ее края.
— Может, того, к лекарю? — предложил опешивший городовой, для храбрости вцепившийся в рукоять шашки.
— К черту лекаря! — Распутин отодвинул его плечом. — Проваливайте, чего уставились? Жив я, жив. Ступайте по своим делам, неча тут! — Он махнул рукой и, увидев спешащих ему на помощь телохранителей, понурив голову, побрел им навстречу.
* * *Полковник Лунев принял очередную телеграмму из рук дежурного телеграфиста и, пробежав взглядом ее текст, взялся за ножницы.
Работа была непыльной: разрезать длинные ленты сообщений с фронтов на отдельные фразы, аккуратно приклеить на темную бумагу, сложить получившиеся карточки по папкам, на каждой из которых было обозначено наименование того или иного фронта. Еще один флигель-адъютант в звании капитана первого ранга подобным же образом сортировал донесения, приходящие с разных флотов, раскладывая телеграммы по эскадрам и по срочности предъявления государю.
Впрочем, здесь последнее слово было за генералом, князем Орловым, который лично отбирал, что и в какой последовательности докладывать его императорскому величеству.
Лунев положил очередное сообщение в папку с надписью «Северо-Западный фронт», щелкнул крышкой серебряных часов и указал на карточке время получения телеграммы. Было уже около полудня. Однако, невзирая на ранний час и несложную работу, Платон Аристархович чувствовал себя вымотанным, точно не спал трое суток и все это время таскал патронные ящики.
Совсем как десять лет назад во Владивостоке."
"Это видение многолетней давности преследовало его с того часа, как, оставшись один на один с ним, ротмистр Чарновский живописал перипетии грядущей великой смуты. Слушая рассказ о погромах в столице, которые в феврале 1917-го должны устроить солдаты запасных частей, пытающиеся избегнуть отправки на фронт, он снова видел охваченный мятежом Владивосток сразу после заключения Портсмутского мира с Японией.
