На его месте после такого бы я слился из города, но Козлов сидел передо мной и внешне сохранял самообладание. Похвально.
— Считаешь, плохой повод? — уточнил я, продолжая удерживать его на мушке.
— Был бы хорошим, если бы этот повод был. Пока ты не нажал на курок, позволь задать тебе один вопрос, — получив в ответ мое молчание, он продолжил: — Сочту это за разрешение. Тебе кто про ребёнка-то рассказал? С чего ты взял, что он твой?
— К чему ты клонишь?
— С чего ты взял, что моя сестра беременна от тебя? — повторил он, выбивая у меня из-под ног почву.
Я словно споткнулся о невидимую леску, но смолчал, пытаясь понять, что этот черт задумал.
— Не ожидал? Да, она получила от меня за то, что спуталась с тобой, но про ребенка я ничего такого не говорил. — Козлов самодовольно ухмыльнулся, заметив мое замешательство.
— Что ты несешь? — спросил севшим голосом.
— А то и несу. Тебе разве моя сестра говорила, что беременна? Говорила, что ребёнок твой? Нет. Стала бы она врать, будь беременна от тебя? Тоже нет. Мне рассказали, как ты отреагировал и как хотел чуть ли не собственными руками вытащить из нее ребенка.
Только дитя это к тебе не имеет никакого отношения, поэтому она не смогла тебе сразу признаться и скрывала.
Он закурил и начал играться кольцами дыма, дав мне время реабилитироваться после удара. Ревность — мой главный порок. Я мог себя контролировать в любой ситуации, но если мне казалось, что на мое кто-то посягнул или моя девушка посмела взглянуть на сторону, терял тормоза. Как не старался бороться с собой, амплитуда ревности была сильнее моего самообладания.
В порыве я мог убить, мало что соображая, на этом и прогорел, попав к Волкову. Козлов, будто зная о моем грешке, бил по болевым точкам, наслаждаясь эффектом.
Меня вынесло из реальности, захлестнув в битве разума с чувствами на несколько минут, прежде чем Семен снова заговорил:
— Не ожидал? Вижу, нет. Я не знаю, зачем она повелась на тебя, может острых ощущений захотелось. Но моя девочка скоро выйдет замуж и будет счастлива.
Она помирилась со своим парнем и не скрою, я рад, что этот ребёнок поставит точку в вашем блуде и про нее не будут говорить «Шкура Вестника». Теперь ты можешь завалить меня за не своего ребенка и за не свою женщину. Валяй, я готов, — он вальяжно расположился в кресле, смотря на меня с чувством превосходства, пока я переваривал его монолог.
— Хорошая попытка спасти свою шкуру, — процедил я, пытаясь сохранять самообладание, которое брыкалось и отпрашивалось покурить.
