— Да, ты специально! Или врёшь мне, всё врёшь. Или не лечишь её, чтобы она была рядом с тобой!
— Ты с ума сошла? — пока тихо.
— А как же я, как же мы?! Я думала, она вылечится там, ты разведёшься, и мы… мы… — она стояла у кровати, взлохмаченная, с красными пятнами и следами от поцелуев.
— Фенёк! Ты сдурела, что ли? Что значит, я не лечу Марину? Какое, нахрен, «разведусь»? Ты что-то попутала. Я кто, по-твоему, чтобы не лечить жену, если есть такая возможность? И уж разводиться бы я не стал.
Никогда. Тебе это известно. У нас дети! Прекрати истерить, — заводясь, смотря, как Ксюша мелко трясётся и фыркает, как бешеный зверёк.
— Дети? У вас дети? А у нас, что? ведро?! — и она показала пальцем на живот… пока Сергей приходил в себя, медленно оседая на одеяло.
— Ты беременна?
— Да! — закричала.
— Пффф… ну, слава богу, Фенек, я думал, ты разума лишилась, а это просто гормоны… ты беременна, хорошо… вот не доверял я таблеткам… Ну, ладно, ладно, это просто решается, быстро и просто.
Какой срок?
— Три месяца, почти, — Ксюша стала ещё бледней.
— Три месяца — это хорошо… это очень хорошо, Фенек, какие, нахрен, три месяца?! Ты очумела, я уезжал, ты сказала — у тебя месячные обильные, плохо тебе было.
— Я обманула…
— Обманула?!
— Врач прописал половой покой, тонус матки…
— Матки? Тонус? Ты уже у врача была, значит, — Сергей говорил рвано, выстраивая для себя уже, в общем-то, очевидную картину.
— Я на учёт встала, — вздрогнула, когда кулак Сергея пролетел буквально в сантиметрах, врезаясь в дверной косяк, оставляя там кровавый след.
— Таблетки давно не пьёшь?
— Почти сразу…
— Про месячные всё это время врала?
— Да.
— Зачем? Чего ты хотела добиться, Ксюша?
— Хочу, чтобы ты развёлся, в конце концов! Перестал тратить свою жизнь, ведь она этого даже оценить не может! Хочу, чтобы ты был моим, только моим, а не Маришкин, Асин или очередной Олеси.
Он почти задушил её, что его остановило, Сергей не помнил. Покрасневшее лицо, собственный тремор рук или почти невыносимая боль в грудной клетке.
— Этого хватит, чтобы избавиться от… этого, — он бросил смятые купюры, все, что были в портмоне, во всё ещё красное лицо.
— Я не буду делать аборт, поздно, — Ксюша говорила хрипло.
— Не поздно, делают и на поздних сроках, мне этот ребёнок не нужен. Я говорил: «Никаких детей».
