Феромон

Что он не помнит ничего, связанного со мной. Или что чёртова Кора трахалась и с ним, и с Гленом, и, видимо, со всеми, кто мне хоть немного нравился.

- Знаешь что, Эйв, - вытряхиваю я осколки с совка в мусорное ведро, - иди уже домой. Я устала. Да и ты выглядишь измученным.

- Я понял, - но вместо того, чтобы идти, он засовывает руки в карманы. И словно тянет время: с задумчивым видом достаёт какую-то мятую бумажку, рассматривает, выбрасывает. Я набираю воздуха в грудь, чтобы вздохнуть, когда Эйв вдруг резко прижимает меня к стене.

Ударяет кулаками по штукатурке. - Я всё понял. Не надо ничего объяснять.

На одно короткое мгновенье мне кажется, что он меня поцелует. Но он проводит пальцем по родинке у меня над губой, резко разворачивается и только теперь решительно уходит.

Я выдыхаю, но вряд ли с облегчением.

«Эту родинку я бы никогда не забыл», - насмешкой звучат в памяти сказанные им когда-то слова.

На мне было столько грима, что наложила на меня косметичка Коры, что меня родная мать бы не узнала. Но ему было плевать.

Плевать на мою родинку. На мои слова. Плевать на то, кто я. Как меня зовут.

Он посмеялся и пошёл жарить Кору. И наверняка, вытащив свой натруженный хрен из её гостеприимной дырки, они дружно смеялись над дурочкой, которая с какого-то перепугу решила, что её чувства могут для него что-то значить.

32. Эйвер

Горячая вода течёт по плечам. Бьёт жёсткими струями, смывая тяжкий налёт долгого дня. Упираюсь лбом в холодный кафель. Боже, как же херово! Как невыносимо чувствовать себя ненужным, неинтересным, отвергнутым.

Как брезгливо она это сказала: «Эйвер, иди уже домой». Словно прогнала блохастого пса. Скривилась, но столько жалости было в её взгляде, что я почувствовал себя полным ничтожеством.

Думал, приеду домой и рухну спать. Но не могу. Никак не получается ни отмахнуться от этой хрени, что со мной происходит, ни разобраться в ней.

Там, в больнице, пока Анна спала, мне всё казалось, что я её знаю.

Эти правильные черты. Идеальные, женственные, эталонные. Их проблема в совершенстве.

Как любая безупречная красота, они не запоминаются. Не застревают в памяти угловатыми изъянами, но остаются неясным томлением души, тоской плоти и постыдной беспомощностью разума.

Глядя на её лицо, лишённое боевых доспехов косметики и природных недостатков, такой мучительно знакомой нежностью заныло в груди, что мне показалось: вот-вот - и я её вспомню. Ещё чуть-чуть и откроется истина, что не даёт мне покоя с того дня, как я её встретил.

И я смогу.