Февральская сирень

Тонкие трепетные натуры, хранящие добродетель нетронутой до самой свадьбы. Он был настолько уверен, что это единственный подходящий вариант для женитьбы, что именно так и женился. Встречался с одними — веселыми, крепкими и разбитными. С ними ходил на футбол и пил портвейн в парке. С ними спал. А женился на другой, о чем потом сто, нет, тысячу раз пожалел.

Его семейная жизнь была окрашена в темно-фиолетовый цвет. Она целиком и полностью состояла из запретов. Туда не ходи, того не делай, таким тоном не разговаривай. Он привык к тому, что плохой муж.

Не романтичный, мало зарабатывающий, устающий на немыслимой, собачьей, грязной работе. Привыкнуть к мысли, что он еще и плохой отец, который не смог уберечь своего единственного сына, было гораздо труднее. Невозможно было привыкнуть. За пять лет он так и не смог.

Как же получилось, что все яркие краски жизни остались в далеком детстве? Унылый фиолетовый, безнадежный серый, вязкая чернота, заливающая пространство под воздействием водки, рыжий, в который для него были окрашены собаки и все, что с ними связано, — только из этих цветов состоял калейдоскоп его повседневной реальности.

Ярко-красная Люба возникла в ней неожиданно и как-то… естественно.

Ему нравилось смотреть, как она разговаривает, как двигается ее горло, смешно шевелится кончик носа, как темнеют ее серые глаза, когда она злится, и как белеют, когда пугается. Ему было интересно, какова она в постели. Уже много лет ни одна женщина не вызывала у него подобного интереса. Все было и так понятно — либо стискивающая бедра и зубы весталка, отдающая свое тело на поругание из супружеского долга, либо доступная, но равнодушная жрица любви, отрабатывающая купленные полчаса честно, но без эмоций.

Много лет он был эмоционально мертв. Боль и безнадежность завоевали все пространство внутри его головы, сердца и той особой зоны в организме, где было положено жить душе, вытеснив оттуда радость, интерес, восторг, любовь, желание.

Любовь Молодцова была живая. И за две их короткие встречи он успел почувствовать, что рядом с ней неожиданно для себя если не оживает, то хотя бы начинает оттаивать.

— Ма-а-ам! Мама-а-а-а, ты где?! — Вернувшийся с вечерней прогулки сын громко орал из прихожей. Видать, от переизбытка чувств. — Ма-а-ама, ты пришла уже или еще нет?!

— Пришла я, пришла. — Лелька вышла их кухни, привычно притянула немного упирающегося сына к себе (последние пару лет он стеснялся особых проявлений нежности, считая, что уже вырос) и ловко чмокнула в макушку.