Фигура легкого эпатажа

— Конечно, Ася не профессиональная воспитательница, — сказала Аня, — но мы ее хорошо знаем: медсестра честный, добрый человек, а то, что иностранными языками не владеет и диплома МГУ не имеет, ерунда. Ребенку главное — любовь и педантичная забота.

В тот день Ася, человек рассудительный, абсолютно неистеричный и спокойный, ворвалась к Маре с воплем:

Мара выронила блюдце, оно, жалобно дзынькнув, развалилось на части.

— Ты чего орешь? — подскочила домработница. — Теперь мне от Анны Валерьевны влетит — сервиз, считай, испорчен!

— Марочка, — в полном изнеможении прошептала Ася, — Михаил Петрович повесился.

Домработница сделала пару шагов назад, уперлась спиной в подоконник и растерянно спросила:

— На люстре, — синея на глазах, уточнила Ася. — В кабинете.

— Зачем ты туда пошла? — плохо понимая пока суть дела, продолжала Мара задавать вопросы. — Великолепно знаешь: если хозяин дома, то к нему соваться нельзя. А уж к письменному столу без его разрешения и вовсе запрещено подходить…

— Он мне позвонил, — пояснила Ася.

— Хозяин, по твоим словам, повесился, — напомнила Мара.

Нянька растерянно закивала:

— Да. Только минут десять тому назад он мне на мобильный звякнул и сказал: «Зайди, а то Мара не слышит».

Ася не удивилась — в просторном загородном доме докричаться друг до друга крайне сложно. Антоновы попытались справиться с проблемой, установив в особняке селекторную связь. Но чтобы ткнуть пальцем в клавишу, следует пересечь всю комнату, что не всегда удобно, поэтому члены семьи чаще всего звонили прислуге на мобильный.

Ася поспешила на зов. Она дошла до двери кабинета, вежливо постучалась раз, другой, третий… Потом, решив, что может войти без дополнительного разрешения хозяина, раз он позвал ее по телефону, вступила в просторное помещение и похолодела.

С помпезной бронзовой люстры свисало тело Михаила Петровича, облаченное в домашний костюм: темно-синие брюки и стеганую коричневую куртку из атласа. Хозяин казался невероятно длинным, его ноги, обутые в зашнурованные ботинки, тихо покачивались, чуть поодаль валялась на боку табуретка, а на ковре почти у самой двери белел исписанный лист.

Ася, находясь в состоянии шока, невесть почему подняла бумагу.

«Дорогие Анна, Лана и Костя. Решение уйти из жизни я принял самостоятельно…»

Дальше читать строки, написанные ровным аккуратным почерком Михаила Петровича, нянька не смогла. Она сунула предсмертную записку в карман платья и опрометью бросилась к Маре.