Филькина круча

Паренек сел и попытался улыбнуться, но вышла лишь натянутая болью ухмылка.

– Э-э-э, дак если так сидеть будешь, паря, замерзнешь совсем. На мой пухан.

Студент замотал головой.

– Да не смотри, что грязный, внутри всяко чище, чем снаружи. Да и в нем тебя точно больше никто не тронет. Духан не позволит подойти близко.

Паха засмеялся, но смех его больше был похож на кашель с неотхаркивающейся мокротой.

– Ну правда, не надо, мужик.

Паха цыкнул, молча снял с себя пуховик и накинул его на плечи студенту.

– Ну вот, не замерзнешь теперь. Только эта… Если в полицию заяву пойдешь катать, курточку все же сними… А то эти бесы с бомжарами не любят связываться… А дома уж отмоешься от моего духана, паря. Ну давай… Не обессудь…

На миг улыбка студента округлилась, но потом его лицо снова стало озабоченным.

– А сам-то как? – Студент поднялся с земли, скинул куртку и протянул ее Пахе. – Замерзнешь. Не, я не возьму!

– Домой мне срочно надо. К жене и дочке.

Не успею замерзнуть.

Студент ничего не ответил. Паха махнул рукой и пошел по дороге назад. Но не пройдя и пары шагов, он внезапно развернулся и крикнул:

– А звать-то тебя как, студент?

– Саня, – крикнул тот в ответ.

Паха ухмыльнулся и опустил голову. Он еще немного постоял так, а потом снова посмотрел на студента:

– В кармане сотыга, Санек.

– Да ну зачем, мужик?

– Говорил же, верну! На кофе, конечно, не хватит, но до дома доехать вполне.

Это все, что есть, паря. Уж прости, на… Прости… – последнее слово Паха произнес уже шепотом. Потом он повернулся к студенту спиной и, взмахнув еще раз рукой в вязаном рукаве свитера, поспешил домой.

Санек еще что-то ему говорил, но Паха уже мало что разбирал. Гул неба перемешивался с гудением проводов. Щеки покалывало морозцем. Нужно было скорее вернуться домой. К Натахе, Наташке, Натулечке. Паха вдруг понял, что он нужен ей и она его правда любила, может, и не с того самого дня, когда он втрескался в нее, но любила! И сейчас без него она просто погибнет.

Он не может оставить ее и детей, они все были его сложной, но любимой жизнью. От этих мыслей Паха почувствовал себя настолько легким и наполненным, что совсем не заметил, как к гулу ночного неба примешался рев несущейся на него громыхающей фуры.

Он повернул голову влево. Шеньк. Острое лезвие снесло ровным срезом половину ночной улицы.