Филькина круча

Рука в кармане все время теребила то морские камушки, то шершавый клочок, а над головой в чистом небе, казалось, лукаво щурились большие синие глаза.

Кольцов с довольной ухмылкой наблюдал, как Мишка собирался на утреннюю пробежку. Новенькие найки кислотно-салатового цвета, добротная спортивная толстовка и штаны: сын отражал Кольцову его собственную значимость. В том, что Мишка рос таким спокойным, неотсвечивающим и в целом уважающим отца малым, была полностью его заслуга. После ухода жены Кольцов не сплоховал, а сдюжил сам, без чьей-либо помощи поднял сына.

Пахал на работе не просто так, а ради того чтобы Мишка ни в чем не нуждался, вкладывался не просто так, а ради высшей цели – вырастить достойную себе замену.

Ровно в тот момент, когда Кольцов уже успел присвоить самому себе титул хорошего отца, Мишка наклонился завязать шнурки и из узкого кармана его толстовки выпала электронная сигарета.

Боль от падения с небес на землю вырвалась изо рта капитана Кольцова матерным словцом. Он в два шага подлетел к Мишке, схватил его за грудки и с силой поднял к стене.

На фоне голубых обоев в бежевый цветочек перекошенная мина сына показалась ему ужасно жалкой. Мишка беспомощно дрожал, но его взгляд был абсолютно непроницаемым.

– Сучонок такой, жабры травить вздумал, да? – крикнул Кольцов. В нос Мишки ударил запах нечищенных зубов отца.

– Отвали! – Мишка постарался выплюнуть слово сквозь плотно сжатые зубы, но это не помогло ему скрыть приторно-дымный запах изо рта.

– Да я щас отвалю тебе! – Кольцов сдавил воротник сына сильнее, но Мишка не сдавался и еще пристальнее уставился Кольцову в глаза.

Губы его стали синеть, из уголков обоих глаз синхронно выкатились две крупных слезы. Кольцов наконец ослабил хватку. – Еще не дорос, гаденыш, понял? Нюни сначала свои подотри, а потом уже смоли, ясно?

– Отвали! – раздраженно повторил Мишка и, резко откинув руки отца, добежал до двери своей комнаты и скрылся за ней. Щелчок замка поставил точку в этом разговоре. Но Кольцова это не устроило.

Он бросился вслед за сыном.

– Да что б твоя мать сказала, а, гаденыш? – Он стал шарашить по двери короткопалой ладонью.

– Что ты псих! – прозвучал глухо голос Мишки.

– Кто ты, сосунок, и кто я? – крикнул в щель между дверью и косяком Кольцов, как будто так его должно было быть лучше слышно. – Разницу улавливаешь? Ты в этом доме живешь за счет меня, и вообще ты еще жив, а не сгнил на улице с нариками благодаря мне, ясно?

За дверью стояла гробовая тишина.