Филькина круча

Вечером Исаак рассказал маме о пьяных родителях мальчика, забывших запереть входную дверь, о крутых, как Рэмбо, эмчеэсовцах, о скорой помощи с мигалками и о великой радости, которую он испытал, когда кто-то из врачей крикнул, словно самому себе: «Фух, есть пульс».

Мама слушала Исаака с немного отрешенным видом, но все же улыбалась. О том, как он нашел мальчика, Исаак сказать не осмелился. Теперь к голосам мертвых присоединились голоса живых. И это пугало его еще больше. Он не хотел пугать еще и маму, но она, подозрительно зыркнув на него исподлобья своими зелеными глазами, вдруг спросила:

– Слушай, Ись, а как же ты нашел этого мальчика, если он не звал на помощь?

Исаак почувствовал, что время откровения настало.

– Он звал, мама, и я услышал его зов о помощи еще у школы.

Мама вытаращилась на него. Брови взметнулись наверх.

– Я услышал его голос в своей голове, – спокойно продолжил Исаак.

– Ох, Ися! – мама цокнула, помотала головой и, потрепав его по волосам, пошла к раскапризничавшейся в другой комнате Дине.

Сначала голоса живых появлялись редко, потом чаще. Исаак стал слышать голоса всегда, когда кто-то поблизости был в опасности или кому-то было больно. Дома, в школе, на улице. Он слышал их и, как заведенная каким-то жестоким мастером кукла, беспрекословно шел на зов. И он не мог с этим ничего поделать. Одно лишь давало успокоение Исааку: как только он что-то произносил рядом с человеком, которого находил в беде, плохое в тот же миг улетучивалось, и Исаак знал, что теперь этот человек будет в безопасности.

Но иногда шелест мертвых и живых в голове Исаака переплетался и набирал такую силу, что ему хотелось рыдать от боли. Он хотел, чтобы это все прекратилось, и однажды, ранним воскресным утром, когда мама, обняв Дину, все еще сладко спала на сереньком диванчике, он сказал бабе Зине, собиравшейся на утреннюю службу:

– Возьмите меня с собой!

Скрюченная, в платке и с клюкой, как у бабы-яги, Зинаида Григорьевна долго смотрела на Исаака, а потом без слов подала ему с крючка куртку.

Под сентябрьским накрапывающим дождиком бабье лето совсем растаяло. Тоску нагоняли мокнущие на земле грязно-желтые и коричневые листья. Вдалеке, у трамвайной остановки, в сером мутном небе тускло поблескивал купол храма.

Перед калиткой бабушка Зина три раза размашисто перекрестилась, низко поклонилась и вошла внутрь дворика.