Физрук-10: назад в СССР

Двигался он молниеносно, лишь изредка позволяя себе постоять на месте. При этом типус застывал в картинной позе со скрещенными на груди руками. Закончив сборку, его помощники навели ствол своего «пулемета» на группу других людей, которые впервые появились в кадре. Они были одеты в полосатые больничные пижамы. Лица этих больных были одинаково по-детски наивны. Словно малыши в песочнице, «полосатики» бестолково копошились в дальнем углу.

— Только что мы наблюдали сборку аппарата Рюмина, — раздался в тишине мягкий интеллигентный голос Переведенского.

— Вы видите единственное испытание этого прибора, проведенное в берлинской психиатрической клинике в тысяча девятьсот сорок четвертом году, зафиксированное на кинопленку. В качестве испытуемых — группа пациентов, судя по комментирующим титрам, обреченных на полное затмение рассудка и совершенно асоциальных в своем поведении…

И в самом деле, один из пациентов вдруг ткнул кулаком в лицо своему товарищу по несчастью.

Не получив сдачи, продолжил молотить по ухмыляющейся физиономии соседа. Потом оператор нацелил камеру на группу испытателей. Человек с лицом в виде маски смерти замахал руками, и что-то беззвучно закричал. Его ассистенты склонились к аппарату и принялись что-то подкручивать в нем. Несколько мгновений диспозиция не менялась. Вдруг, без видимого перехода, у «полосатиков» изменилось выражение лиц. Отшатнувшись в ужасе, драчун перестал тузить улыбчивого. Между пальцев у него стекала кровь, и пациент принялся судорожно вытирать ее полой пижамы. С физии избитого сползла улыбка. Он машинально мазнул тыльной стороной ладони по окровавленным губам. На лице его проступили удивление и обида.

— Вы наблюдали, то, что в титрах именуется первичной стадией пробуждения сознания, — продолжил комментировать профессор. — К сожалению, другой информации о применении аппарата Рюмина у нас нет. Сам гениальный изобретатель погиб на войне. Как чертежи его аппарата попали к немцам — неизвестно.

Берлинская клиника через несколько дней была разрушена во время налета британской авиации. И вот теперь нам придется начинать с самого начала.

Третьяковский налил себе еще вермута. Когда он взял стакан, рука его заметно подрагивала. Если Граф не ломал передо мною комедию, то на этот раз история, которую он рассказывал была действительно подлинной. По крайней мере, явной фантастики в ней пока не усматривалось.