— А сейчас, тэрыкы, я оторву тебе башку! — злорадно засмеялся он, и по спинам айнов побежали мурашки…
Так он и пошел к теряющейся в темноте полынье, полуголый, ступая по снегу босыми ногами, с цепью в руках, — сын Пыльмау и Комоя, зачатый в любви, вскормленный белой медведицей и воспитанный Орво — надежда и спаситель айнов.
Злобный рык, короткий торжествующий вскрик Яко и тяжелый всплеск уходящих под воду в яростной схватке тел — вот все, что услышали охотники. Они ждали долго, потом вернулись к полынье и обнаружили на льду оторванную по локоть страшную волосатую руку…
Зацепив руку багром, охотники приволокли ее в стойбище, где молчаливая толпа ждала их возвращения.
Со смесью страха и торжества айны по очереди рассмотрели руку, а потом каждый подошел к Пыльмау и с низким поклоном преподнес дары. Пыльмау поддерживали под руки — она ничего не видела из-за слез.
Орво не разрешал никому громко говорить, плакать или радоваться. Под ритуальные заклинания он спалил руку демона на костре — как когда-то сжег его собственную руку Токо…
Целый месяц айны с тревогой поглядывали в сторону моря.
Целый месяц молчала Пыльмау — горе запечатало ее уста, и она сидела в своей яранге, как каменная, не замечая ухаживавших за ней женщин. Когда Орво наконец пришел и позвал ее, она направилась за ним послушно и с удивительной решимостью.
Ступив на скользкий лед залива, Пыльмау ласково позвала:
— Яко, сыночек, вернись!
Увидев, что она медленно побрела в сторону полыньи, Орво пытался ее остановить:
— Куда ты, Мау? Нельзя!
— Я хочу уйти со своим сыном.
— Не надо! Очень тебя прошу! — Орво едва не плакал. — Мау…
Она мягко высвободилась и пошла, до рези в глазах всматриваясь в ночь.
— Яко! Где ты? — все повторяла она.
Он бесшумно выступил из темноты, но она не испугалась и сразу узнала его, хотя сын погрузнел и изменился. Двигался он неуверенно, словно не доверял вернувшимся воспоминаниям, — огромный, наполовину заросший рыжим мехом и с диковатым лицом.
Черный дух тэрыкы уже утвердился в его теле, но он все еще был уязвим, ведь человеческое пока жило в нем.
Пыльмау протянула к нему руки, и невыразимая нежность, любовь, отразившаяся на ее лице, как огнем, обожгла его. Он узнал, шагнул ей навстречу, и она горячо обняла его, целуя в родные, любимые глаза.
— Сыночек, дорогой мой мальчик, — шептала Пыльмау, обливаясь слезами.
— Мама… — искаженным глухим голосом выговорил Яко.
