— Я скажу, — Барболка вышла вперед и стала, глядя мельничихе в глаза, — кто Ильке куклу в синей юбке подбросил? Не ты, скажешь?
— А хоть бы и я? — вскинулась мельничиха. — Чего б дитенка и не порадовать? Живем богато, хоть и не тебе, господарка ты наша, чета, вот и делимся!
— Не к добру ты, тетка Магна, щедрой стала, — тряхнула волосами Барбола, — раньше у тебя палого листа по осени не допроситься было. Ну да гостью твою я своими глазами видела. И чем прикормила ты ее, знаю.
— Ух, много ты знаешь! — Глаза мельничихи большие, зеленые в золотую крапинку плеснули злостью, смыв с лица и мед, и сахар.
— Только и я про тебя знаю. Как была сучка течная, так и осталась. Ферек из родного дома по твоей милости ушел, опозорила парня, и все мало тебе?!
— А ну, замолчи! — прикрикнул Миклош. — А мы поглядим, ушел твой Ферек или здесь лежит, в песьей крови купанный! Работничков стережет!
— Ну, так ищи, — огрызнулась ведьма, — двор большой, а Черная Алати и того больше!
— Найдем, — заверил сын Матяша, — и Ферека, и побратима его могильного, и Пирошку с Илькой.
И золото то поганое, которым гости за постой платят, тоже отыщем.
Мельничиха тронула святую эсперу и поклонилась. Жаба ядовитая, и ведь не ущучишь! Миклош знал, что Барболка права. Не верил, а знал, да поди сыщи укрытую мороком могилу, а найти надо до заката, иначе утечет Холодная Гостья бледным маревом, и не уймется, пока не отомстит.
Хлопнула дверь, выбежал из дома мальчишка лет пяти, уставился на нежданных гостей, заплакал.
Марица тоже плакала. И Илька с Пирошкой, пока были живы. Кто еще знает место могильное? Дочка? Сын? Муж? Или никто? Ведьма сдохнет, не скажет, хоть перевешай у нее на глазах все ее отродье. Того, кто родимым сыном холодную тварь кормил, жалостью не пропрешь, но до вечера гадюка не доживет. Нельзя такую живой оставлять, пусть сдохнет под честным солнцем, на рябиновом костре сгорит, а пепел по четырем дорогам четыре конника разнесут. Чтоб не вернулось ни мышью, ни птицей, ни мухой, ни грибом ядовитым.
Ветер кошкой прыгнул в лицо, солнце брызнуло в глаза алмазной россыпью, и погасло. Миклош потряс головой. Все было прежним, только тревожно звенели вдали колокольчики, звали, требовали.
— Иди, — велел ветер, — иди и увидишь… иди и найдешь… На грязи нет танца. Убери грязь и танцуй…
— Гици! — Барболка, в черных глазах боль и сила. — Я знаю, где они… Это на лугу. Напротив кривой ракиты.
— Я знаю.
И еще он знает, что они с Барболой — одно целое.
