Формула искренности, Слр, 18+

— Где ты сейчас? Как у тебя дела? Прическу поменяла…

Теперь у меня каре. Слегка непослушное и ровно лежать отказывается. В хозяйку! Волосы после операции пришлось постричь, чтобы сравнять длину. — Я замужем, Игорь. — За Матвеем? — Да, — прикасаюсь на автомате к колечку.

Спасло и сохранило! — Замужем, работаю. На горячей линии психологической помощи. У меня всё хорошо! Я больше не умираю. Операция… — Как ты решилась? Ты же была категорически против! — Это было сложно. Но Матвей был готов пожертвовать своим образом жизни, чтобы быть рядом, и я решила, что обязана сделать это тоже.

Ради него. Даже с такими рисками. В чем же, если не в этом смысл любви? Не в наслаждении же. В радости жертвовать ради любимого, рисковать, бороться. И я подписала бумаги об отказе от реанимации в связи с религиозными убеждениями. Если бы все пошло слишком плохо, мне бы дали умереть. Бог дал мне врача, который разделял моё решение. И теперь я снова жива! На, самом деле, ничего не изменилось, Игорь. Побыв по ту сторону, я очень хорошо усвоила, что ничего не может гарантировать жизни. Как и смерти. — Ты права. Увы, я понял это слишком поздно. — Как дела у тебя? Как твой ребенок? Жена? — А ничего больше нет, Тея. — Как это?… — Замершая беременность на девятом месяце. Он умер внутри. Ребенка удалили вместе с маткой.

Волосы на мне шевелятся от ужаса. Я тру своё горло, вспоминая беленькую, очень ранимую его жену. — Мне… очень… жаль. А как она?.. — Кто? — Жена твоя. — Бывшая. Мы развелись. Терпимо.

Я оплачиваю ей психоаналитика. И живу дальше.

Достаю из кармана визитку. — Ты передай ей, скажи, что… Ничего не говори. Просто отдай. — Я думал, это твоё проклятье. — Нет. Это проклятие, но не моё. Ты проклят Игорь. Те, кем ты хочешь владеть и прикасаешься — умирают. Ты хотел меня – я умирала. Ты хотел ребенка – он не родился. Ты хотел ее матку – ее матки больше нет. А она жива только потому, что ты ее не хотел. Это же очевидно! — Такова жизнь, Тея? Что я могу с этим сделать? — Честно? Склеп! Когда я могла убить только себя, ты счел возможным, чтобы я жила так.

Мне кажется будет справедливо так жить тебе – изолироваться. Потому что ты не себя убиваешь, других. А это гораздо бесчеловечней! — Ты очень жестока! — Это так, — киваю я. – Другого психоанализа у меня для тебя не родилось.

На входной двери звенит колокольчик. Это Матвей. И я поднимаюсь, цепляясь за стол своим уже большим животом. Поправляю на нем платье.

Игорь сверлит его глазами.