Боли нет, просто что-то огненное откидывает меня назад, опрокидывает на спину. Я слышу звериный рев мужчины, который, знаю, хорошо воспитает мою малышку. А потом еще один выстрел, детский плач, заглушающий собой все остальные звуки. Но слышу я все это уже проваливаясь во тьму.
Макар ЯрцевВера лежит на земле вся в алом. Белая дубленка, белые носки, белые голые ноги, и лицо снегурочки пропитаны кровью. Моя дочь ползет к ней, утопая голыми ладошками в сугробах. А я снова умираю. Но не могу уйти, пока не закончил то, ради чего все еще существую.
Борис твердым шагом идет в сторону моей дочери. Нашей с Верой дочери, за которую она готова умереть. Да и я не позволю дурному случиться с моей девочкой.
– Эй, ты ничего не забыл, – хриплю я, делая бросок вперед. Врезаюсь в каменное тело друга детства. Пистолет он выпускает от неожиданности, но мне плевать на оружие. Я хочу его терзать голыми руками за то, что он сотворил с нами. Наношу удары, один за другим.
– Я ведь тебя в пыль сотру, как всегда, как в детстве было, дурак ты Ярцев.
Мы с тобой друзьями никогда не были, как ты считал. Мы были соперниками с детства. Только ты, голодранец нищий, как-то вдруг стал выше меня, сильнее. А я так и завис на уровне того, что от отца получил в наследство. Думал стравить тебя с Боровцевым, уничтожить чужими руками. Когда Федька мне рассказал, что сотворил, я сразу понял – это мой шанс. А ты только выиграл опять, сука, – окровавленные губы Боба расплываются в змеиной улыбке. Сокрушительный удар откидывает меня назад, заставляя ослепнуть от боли.
Маришка сидит на коленях возле матери, и больше не плачет, а скулит на одной ноте. Пальцы сами нащупывают вороненую сталь, припорошенную снегом. – Ты с детства сопляком был. Кишка тонка выстрелить, братишка.
– Хочешь проверить? – она наступает, и я знаю, что делает это намеренно. Борька понял, что проиграл, и это его бесит безмерно.
Огромный, похожий на кувалду кулак летит мне в лицо. Вскидываю руку с пистолетом и жму на курок.
Снег летит хлопьями, ложится на лицо Веры и не тает.
Я подхватываю ее на руки, и только сейчас замечаю темные фигуры, окружающие нас со всех сторон. Какие-то люди укутывают Маришку в одеяло, несут куда-то.
– Не отдам, – рычу я, – когда у меня пытаются забрать тело любимой женщины. – Убью любого, кто хоть пальцем притронется к моим девочками. Зубами грызть буду.
– Остынь, Ярцев, – дребезжащий голос звучит словно отовсюду. – Не успели мы, мать твою. Чутка не успели. Этот черт как завороженный.
