Гадости для радости ...и по работе

— Штраф, исправительные работы либо лишение свободы сроком до года…

— Нет, в принципе, я могу и прекратить… — задумчиво отозвалась я, запуская руки Ивану в джинсы, и чувствуя, как его ладони наползают на мои ягодицы, стискивают их, прижимают меня к мужскому телу.

— О, сто девятнадцатую подвезли! — Почему-то обрадовался он.

И сжал ладони так, что я пискнула. Осторожно погладила там, в штанах, твердый горячий бугор сквозь тонкую ткань белья.

— А сто девятнадцатая — это у нас что?..

— Угрозы, детка. До двух лет! — Зловеще скользя носом от уха к ключице и недобро наминая мой зад.

— До двух лет! — Потрясенно охнула я. — Нет, на это я пойти не могу!

И “нырнула” в штаны глубже, сжала напряженный ствол… Прерывистый выдох стал мне знаком, что я двигаюсь в правильном направлении.

Следующим знаком стал короткий полет, когда Сокольский, ничтоже сумняшеся, закинул меня на плечо. И двинулся в направлении спальни — в самом что ни на есть правильном направлении!

Кровать от личетрясения не пострадала, и матрас упруго прогнулся под моим весом, когда Иван осторожно опустил меня и разжал руки.

Навис надо мной, упираясь в кровать по обе сторону от моей головы и улыбаясь.

Черт знает, что такое — но у меня у самой губы расползлись в ответной улыбке!

И, обвив шею Ивана руками, я прижалась к нему всем телом. И с удовольствием ощутила, как вес тяжелого мужского тела прижимает меня к постели.

Раздеться — минута дела. Правда, когда ты на ногах и один.

В горизонтальном положении и возбужденном состоянии этот номер становится сложнее.

Когда ты один, нет причин лихорадочно спешить, и извиваться, и выгибаться навстречу поцелуям — а у меня есть, есть, и причины, и поцелуи есть, и, главное, у меня есть Иван Сокольский, и я этому по-дурацки, иррационально рада!

Иван выворачивается из одежды в рекордные сроки, в несчастные секунды, треск фольги, презерватив, и вот он здесь, со мной.

— Ваня-Ваня-Ванечка, сладкая моя, хорошая моя, — лихорадочно шепчет Иван, гладя мою грудь, и живот, и кажется, всю меня.

Мне некогда отвечать, я целую его, куда попало, куда дотягиваюсь.

— Ва-а-аня, Ва-а-анечка моя, — шепчет он, склоняясь к моей груди.

Ловит губами сосок, перекатывает его во рту. Прикусывает, выпускает, снова ловит, втягивает в себя. Перекатывает между пальцами второй сосок. Слегка выкручивает.