Ганнибал

Доктор Лектер тоже говорил — негромким, ровным голосом. Он, не скрывая интереса, побуждал ее к разговору и ни разу за все время ничему не удивился и ничего не осудил.

Доктор Лектер поведал ей о своем детстве и о Мишу. Иногда, для того чтобы начать разговор, они вместе смотрели на какой-нибудь блестящий предмет, и в помещении в это время, как правило, был лишь единственный источник света. Блестящие предметы день ото дня менялись.

В тот день они начали разговор, глядя на поблескивающий бок чайника, но по мере того, как беседа развивалась, доктор Лектер начал чувствовать, что они подбираются к новым, еще не исследованным областям ее мышления.

Не исключено, что он услышал, как за стеной затеяли возню тролли. Он убрал чайник и поставил вместо него серебряную пряжку от ремня.

— Это папина пряжка, — воскликнула Старлинг, всплеснув руками так, как это делают дети.

— Да, — ответил доктор Лектер. — Клэрис, не хотите побеседовать со своим отцом? Он здесь. Вам не хочется с ним поговорить?

— Папа здесь! Вот это да! Конечно, хочется!

Доктор Лектер приложил ладони к голове Старлинг, к тем местам, где располагаются височные доли мозга.

Именно эти доли могли сообщить ей об отце все, что было нужно. Затем доктор Лектер заглянул в бездонный омут ее глаз.

— Я знаю, что вы хотите поговорить с ним без свидетелей. Я ухожу. Вы же продолжайте смотреть на пряжку. Через несколько минут вы услышите стук в дверь. Хорошо?

— Да! Просто классно!

— Вот и славно. Теперь вам остается лишь немного подождать.

Короткий, едва заметный укол тончайшей иглы — Старлинг даже не посмотрела, — и доктор Лектер вышел из комнаты."

"Она не сводила глаз с пряжки до тех пор, пока не раздался стук в дверь — два уверенных, сильных удара. После этого в комнату вошел ее отец. В проеме двери он казался особенно большим. В руках отец держал шляпу, а мокрые волосы слегка слиплись — в таком виде он частенько являлся к ужину.

— Привет, детка! Интересно, когда в этом доме кормят?

Он не обнимал ее вот уже двадцать пять лет со дня своей смерти.

Но когда она прижалась к нему, то кнопки застежки на ковбойской рубашке оказались все теми же, и пахнул отец по-прежнему — душистым мылом и крепким табаком. Старлинг чувствовала, как под рубашкой бьется его большое сердце.

— Детка! Детка! Ты что, свалилась? — Это были те самые слова, которыми он ее приветствовал, поднимая с земли после того, как она пыталась «на слабо» прокатиться верхом на большой козе.