Ганнибал

 — Ты держалась отлично, пока она не начала слишком быстро менять направление.

На столе просторной кухни ее детства лежали два предмета: целлофановый пакет со «Снежками» и бумажный пакет с апельсинами.

Отец раскрыл перочинный нож с единственным, обломанным на конце лезвием и принялся чистить апельсины. Кожура длинной спиралью ложилась на клеенку стола. Они уселись на кухонные, с перекладинами на спинках, стулья, и отец стал делить апельсин на четвертушки, от которых, в свою очередь, отделял по дольке, отправляя одну из них себе в рот, а вторую в ротик дочери.

Дочь вначале выплевывала зерна в ладонь, а затем начала складывать на прикрытые юбкой колени. Он же сидел на стуле выпрямившись, высокий, как Джон Бригем.

Отец предпочитал жевать на одной стороне, поскольку на коренном зубе с другой стороны челюсти сидела белая металлическая коронка — из тех, которые в сороковых годах любили ставить армейские дантисты. Когда отец смеялся, коронка поблескивала. Они съели по апельсину и по одному «Снежку», обмениваясь прикольными шутками.

Старлинг успела забыть восхитительный вкус мороженого под слоем кокоса. Кухня вдруг куда-то исчезла, и они стали говорить как взрослые люди.

— Как твои дела, детка? — Это был очень серьезный вопрос.

— На работе на меня очень сильно наезжают.

— Мне это известно. Все эти типы, детка, — то же самое что крючкотворы из суда. Поверь отцу, более жалкой банды, чем они, во всем мире не сыскать. Ведь ты стреляла только тогда, когда ничего другого не оставалось.

— Во всяком случае, я так считаю, и дело, видимо, совсем в другом.

— Но ты, надеюсь, никогда не врала?

— Никак нет, сэр.

— Ты спасла маленького ребенка.

— Да, с ним все в порядке.

— Я тогда по-настоящему гордился тобой.

— Благодарю вас, сэр.

— Мне пора, хорошая моя. Мы еще потолкуем.

— А ты не мог бы задержаться?

— Мы никогда нигде не можем задерживаться, детка, — ответил отец, положив ладонь ей на голову. — Никто не в силах остаться там, где ему хочется.

Он поцеловал ее в лоб и вышел из комнаты.

Остановившись в дверях, отец помахал шляпой, и Старлинг успела заметить в тулье пулевое отверстие.

Глава 95

Старлинг, вне всякого сомнения, любила своего отца, как все мы любим самых близких нам людей. Она горой встала бы на его защиту, если бы кто-то попытался очернить его память. В то же время, пребывая в гипнозе и находясь под воздействием сильнодействующего психотропного препарата, Старлинг сказала буквально следующее:

— Вообще-то я на него страшно зла.