— А затем государство, которому полицейские, как они сами считали, служили, рухнуло, — голос великого князя молотом ударил по штабс-ротмистру, — и к власти пришли идейные последователи тех, на кого охотились эти полицейские. И их самих стали травить как собак. Тем более что после нескольких первых казней… ну ладно, после пары десятков казней эти люди привыкли к роли судьи и палача, более того, вошли во вкус, совсем как те, кого они сами казнили. И постепенно они стали убивать не только тех, кто действительно заслуживал казни, но и других, тех, кто, возможно, заслуживал наказания, даже тюрьмы, но никак не смерти.
А затем и тех, кто вообще не был преступником, но мешал им или просто считал их методы неприемлемыми и говорил об этом вслух. Так что к тому моменту, как государство рухнуло, их считали бешеными собаками не только идейные противники, но и все население этой страны. Абсолютно все в ней живущие. — Великий князь замолчал, спокойно глядя на крайне озадаченного жандарма.
Некоторое время в кабинете царила напряженная тишина.
Наконец штабс-ротмистр тихо спросил:
— Зачем вы мне все это рассказали?
— Я знаю, чем вызван переход блестящего гвардейского офицера из кавалергардского полка в отдельный корпус жандармов, — так же тихо ответил великий князь и после короткой паузы добавил: — И полностью разделяю ваши чувства.
— Вот как?
— Да.
В кабинете снова установилась тишина, затем штабс-ротмистр хрипло произнес:
— И что вы хотите мне предложить?
— Месть.
Канареев воткнул в сидящего перед ним человека горящий взгляд.
Тот невозмутимо выдержал его и продолжил:
— Именно месть, но правильную. Такую, которая не сожжет вас изнутри и не уничтожит как члена общества, а, наоборот, позволит занять в нем достойное место.
— Что вы имеете в виду? — уточнил штабс-ротмистр после нескольких минут напряженного размышления.
— Бороться с революционерами, только лишь убивая или, скажем, сажая их в тюрьму и отправляя на каторгу, бессмысленно.
— Знаю, — губы штабс-ротмистра искривились в презрительной усмешке, — читал.
Вы думаете…
— Не перебивайте меня. — На этот раз голос великого князя был холоден, как петербургский лед на Крещение.
Канареев мгновенно опомнился:
— Э-э… прошу простить, ваше императорское высочество.
Великий князь кивнул, дав понять, что извинения приняты, и продолжил:
— Вы невнимательны. Я же сказал «только лишь убивая». — Он подался вперед, уперев в жандарма ледяной взгляд. — Мы будем их убивать. А также перевербовывать.
