Гений, или История любви

И даже скажи Соня, что Володя тут ни при чем, что бы изменилось? Скажи, она, что любит другого и его зовут Готье, а любовь эта — какая-то необъяснимая, странная и даже болезненная, но без него ей сейчас физически плохо, как без воздуха. Что бы сделала бабушка? Начала бы кричать еще громче? Может быть, даже принялась драться.

— Что молчишь? Издеваешься надо мной?

— Это ни в какие ворота! Из дома — ни ногой, к телефону даже не подходи. Сейчас прилетит твоя безалаберная мать и пусть забирает тебя с собой, нечего на меня вешать такую ответственность.

Не хватало еще, чтобы ты завтра начала водку пить и гулять по мужикам!

Соня наблюдала за бабушкой все три дня и пришла к выводу, что она, всегда такая спокойная и уравновешенная, ведет себя сейчас столь нелепо, дико и пошло только потому, что напугана до смерти. Но чем? Соня задумалась. Не тем же, что она в самом деле может оказаться беременной? Во-первых, вряд ли. Она ведь даже не подтвердила, что с кем-то спала. И не тем, что она останется без Гнесинки.

В конце концов, Гнесинка была ей не нужна, она не собиралась туда возвращаться в любом случае, она уже давно поняла, насколько равнодушна к музыке, и ходила-то она туда больше из-за родителей. Нет, бабушка боялась чего-то другого. Боялась, что Соня выросла, а она — состарилась, и теперь Соня, эта сильная, уверенная в себе, невозмутимая молодая женщина, пугала ее именно этим.

— Садись и играй на пианино! — приказала бабушка под конец третьего дня, совершенно не зная, какие еще репрессии придумать для отбившейся от рук Сони.

И то, что Соня послушно села за рояль и принялась рассеянно наигрывать какие-то красивые и сложные, переливчатые фортепьянные мелодии — плод таланта и музы Готье, о чем бабушка, конечно же, не догадывалась, — бабушку разозлило еще сильнее. Как можно ругаться с человеком, которого невозможно вывести из себя!

Поэтому бабушка предпочла ругаться с Сониной мамой. Ту вывести из себя получилось за три минуты, еще до того, как она успела раздеться и стряхнуть капли с зонта — в Москве шел дождь.

— Вот, полюбуйся! — воскликнула бабушка, стоило стройной, невысокой, крашеной блондинке с усталым лицом переступить порог прихожей. — Твоя дочь, собственной персоной. Тренькает на пианино как ни в чем не бывало. Проболталась где-то два месяца — и улыбается.

— Мама, вы не могли бы мне хоть чаю дать выпить с дороги. Я после двадцати часов перелета, — фыркнула Алена.