Гений, или История любви

Хоть группа «Сайонара» и была совсем юной, им уже довелось поболтаться по различным бессмысленным мелким мероприятиям — в Подмосковье в основном. Но это дела не меняло. Сначала были тюки, и были эти тюки тяжелы. И ничего с этим нельзя было поделать, если ты не хочешь, конечно, играть под фанеру. Ингрид и была бы не против, но Готье против любой фанеры возражал.

Он вышел из поезда свежий, отдохнувший, а как уж это ему удалось — никто не знает. Все остальные вышли помятые, немытые и небритые. Леший вообще из поезда еле выбрался, ему посчастливилось найти в соседнем купе парочку командировочных, и всю ночь он давал внештатный концерт, щедро оплачиваемый спиртным командировочных.

— О, мать моя женщина! Прикрутите солнце! — взмолился он на перроне, прикрывая лицо ладонью.

— Вот кто заставлял нажираться? — ворчала Ингрид. — А нам теперь самим все таскать? Что стоишь? Вовка, отодвинь Элизу! Что она у тебя под ногами путается.

— Она не путается, она стоит, — буркнул Володя, подумав про себя, что Элиза ни черта не «у него».

Хотя он бы и был рад, но за всю дорогу Элиза ему слова доброго не сказала… то есть она и никогда не говорила, но она ушла и почти что всю дорогу провела одна, погруженная в себя, а Володе пришлось сидеть в купе и вместе со Стасом, дудочником, слушать бесконечные жалобы Яши на желудок, на просроченные булочки, которые подавали на обед, на то, как обманывают кругом потребителей. Соня общалась только с Борисом Николаевичем, которого тоже зачем-то взяли в поезд, хоть он и не был там нужен никому. Готье не захотел его оставить дома с кем-нибудь из знакомых.

Ингрид злилась, все свалилось на нее одну, и свалилось многое. Борис Николаевич надул в тамбуре, когда они пересчитывали чемоданы, и Ингрид вляпалась в лужу. Яша снес вниз только свою гармонь и ручную сумку, демонстративно проигнорировав кучи барахла в тамбуре. Леший чуть вообще не забыл в поезде басуху, без которой его личное присутствие в Перми теряло всякий смысл. Сумка с перкуссией порвалась — не выдержала тяжести засунутых в нее дополнительно дисков и плакатов.

Диски были сделаны второпях, всего пять песен и четыре инструментальные композиции. Песни, собственно, «Сайонары», а к ним еще четыре вещи, записанные Готье, только чтобы забить место.

Чтобы только он согласился наиграть эти четыре чертовы вещи, Ингрид умоляла его неделю. Он отмахивался, называл это все дилетантством и непотребщиной и говорил, что Ингрид сама по себе и все ее идеи непоправимо портят его репутацию как музыканта.